Шибко грамотный Гомер.

Similarly the formular phraseology of the newer tradition, though it may be said to exist, is much less highly developed in economy and scope than that of the Homeric system. The consequence of these differences is that we cannot always rely on direct inferences from details of the known habits and techniques of guslari, or other modern equivalents, to the methods that gave rise to the infinitely richer Homeric poems. This limitation of the comparative method has perhaps been undervalued by those who conclude that the Homeric poems must have been dictated to a literate accomplice by an illiterate composer, just as some of the long Yugoslav poems were sometimes dictated to Parry's Yugoslav assistant. The conclusion is perhaps preferable to the assumption that 'Homer' himself must have been literate (which is not easily compatible with the detailed formular system); but it too depends on the further assumptions, first that oral poems are never sung twice in anything like the same form, and second that the Iliad and Odyssey survived more or less intact from the first moment of their monumental composition.

То же самое касается и формульной фразеологии в новой традиции: хотя и можно утрверждать, что она существует, но её границы и структура гораздо менее развиты, чем у гомеровской системы. Следствием этих различий стала невозможность всегда полагаться на прямые логические выводы из элементов известных нам привычек и приемов гусляров (или других современных исполнителей, эквивалентных им) в применении к методам, которые привели к созданию бесконечно более богатых стихов Гомера. Это ограничение сравнительного метода, вероятно, недооценили те, кто приходит к выводу, что поэмы Гомера, должно быть, были продиктованы грамотному соавтору неграмотным сочинителем, точно так же, как некоторые длинные югославские поэмы иногда диктовались югославскому помощнику Пэрри. Возможно, такое заключение и лучше, чем предположения о том, что сам «Гомер» должен был оказаться грамотным (что нелегко совместить с разработанной формульной системой); но это также зависит от дальнейших предположений: во-первых, что устные стихи никогда не поются дважды в одной и той же форме, а во-вторых, что "Илиада" и "Одиссея" сохранились более или менее нетронутыми с первого момента их грандиозного сочинения.

Кто на нас с Гомером?

These two assumptions have been held to prove that the poems must have been immediately recorded in a fixed form, that is, in writing. Now it is true that the Yugoslav guslari, whatever their professions to the contrary, vary a song considerably each time they sing it; but it does not follow that the same must have been the case to any similar degree in the much fuller and more tightly organized Greek tradition. Its stricter and more crystallized language, and above all its rigid metrical framework, must have entailed greater accuracy and severity in transmission — and once a massive poem like the Iliad existed, its special position would in all probability assure for it a respect not earned by the more anonymous and commonplace materials of shorter heroic songs. In other words the building up for the first time of the massive epic may have given 'Homer' an authority quite unparalleled by any of his predecessors or any of the simpler South Slavic bards — an individual authority which would cause his themes, arrangement and language to be assimilated with unusual care.

Эти два предположения были приняты, чтобы доказать, что поэмы, возможно, немедленно записали в неизменной форме, то есть - в письменной форме. Хотя и верно, что югославские гусляры значительно меняют песню каждый раз, когда поют ее (иначе - какими бы профессионалами они были???); но из этого не следует, что то же самое должно было в той же степени происходить в гораздо более полной и более четко организованном греческом фольклоре. Его более строгий и более кристаллизованный язык, и прежде всего - его жесткая метрическая структура, должны были повлечь за собой бо'льшую точность и серьезность передачи - и как только появилось такая огромная поэма, как «Илиада», её особое положение, по всей вероятности, обеспечило бы ей уважение, которого не заслуживали (ещё более) анонимные и ещё более банальные материалы меньших эпических поэм. Иными словами, создание в первый раз масштабного эпоса могло дать «Гомеру» авторитет, совершенно не имеющий аналогов ни у одного из его предшественников или любых более примитивных югославских бардов, - индивидуальный авторитет, который заставил бы усваивать его темы, аранжировки и язык с необычайной осторожностью.

Долон вставной и шкура волчья.

Even so, it is clear that the Homeric poems would not have passed from singer to singer in an exact and completely unchanging form. Here the second assumption arises, that they must have survived virtually intact from the time of their first monumental appearance. Yet this we know to be untrue. Certain sizeable portions, notably the Dolon episode which forms the tenth book of the Iliad, and much of the eleventh and twenty-fourth books of the Odyssey, have been recognized from antiquity onwards as post-Homeric elaborations of the poems. In other ways, too, the Iliad and Odyssey were undoubtedly slightly altered after the eighth century B.C., and certain shorter interpolations can be recognized by changes of style and taste — above all, perhaps, by occasional drastic departures from the traditional epic language.

Несмотря на это, ясно, что поэмы Гомера не передавались бы от певца к певцу в точной и совершенно неизменной форме. Здесь возникает второе предположение, что они должны были сохраниться практически нетронутыми со времени их первого монументального появления. Но мы знаем, что это неправда. Определенные значительные части (особенно эпизод с Долоном, который формирует десятую книгу "Илиады", и большая часть одиннадцатой и двадцать четвертой книг "Одиссеи"), уже в древности были признаны постгомеровскими разработками поэм. Иными словами, "Илиада" и "Одиссея", несомненно, слегка изменились после восьмого века до нашей эры, и некоторые более короткие интерполяции можно распознать по изменению стиля и вкуса - прежде всего, возможно, по случайным резким отклонениям от традиционного эпического языка.

Шпион, кордон и лозунг.

Единственный перевод трагедии на русский язык был выполнен И. Ф. Анненским и увидел свет в 1896 году. По мнению современных исследователей, нет оснований считать этот перевод удачным: «Игнорируется в ряде случаев метрическое своеобразие оригинала <...>, нет попытки приблизиться к метрической структуре хоровых партий, обильно используются модернизмы («шпион», «кордон», «лозунг» и т. п.)»

Об анонимной трагедии "Рес"; Ярхо В. Примечания // Еврипид. Трагедии: В 2 тт. — М., 1999. — Т. 2. — С. 698.

Рапсоды.

Thus the argument that the poems could not have been preserved verbatim by any other means than a written copy is simply irrelevant, since they were not so preserved. It seems at least as probable that they were maintained, with some fluctuation, at first by oral means and then with some support from written aids: initially by reproductive singers and subsequently by their post-oral descendant, a special Greek phenomenon, the unaccompanied reciter or rhapsode. That is important for the historical validity of the poems; for, although there is no need to envisage extensive perversion, yet the fact remains that one cannot be sure of any long sequence in either poem that it represents precisely what the monumental composer sang in the eighth century B.C.

Таким образом, аргумент о том, что поэмы не могли быть сохранены дословно каким-либо иным способом, кроме письменной копии, просто не имеет значения, поскольку они НЕ БЫЛИ так сохранены. По крайней мере, представляется (не менее) вероятным, что они поддерживались, с некоторыми колебаниями, сначала с помощью устных средств, а затем при некоторой поддержке со стороны письменных пособий: сначала воспроизводившими их певцами, а затем - их наследниками, рапсодами (это - особый греческий феномен, чтец без аккомпанимента). Это важно для исторической обоснованности поэм; ибо (хотя необходимости рассматривать масштабное извращение и нет), тем не менее, факт остается фактом: ни в одном длинном отрывке любой из поэме нельзя быть уверенным, что он точно представляет именно то, что пел фольклорный сочинитель в восьмом веке до нашей эры.

Нет чётких хронологических границ.

Thus the Iliad and Odyssey are to an important degree traditional poems, which probably did not reach any definitely fixed form until some time after their date of monumental composition. It follows, first, that no secure terminus ante quem can necessarily be assumed for any part of them (even though first monumental composition and most of the contents can fairly be placed before 700 or at the very latest 675 B.C.), and second that no terminus post quem, either, can be assumed, except in the case of a very few linguistic characteristics and some equally rare cultural and historical phenomena to which we think we can assign a definite date of origin. Even where a linguistic usage or the description of a particular datable object seems in itself to be old, it is impossible to be sure that its particular use in a particular Homeric context is not due to unconscious conservatism or conscious archaism.

Таким образом, «Илиада» и «Одиссея» являются в значительной степени фольклорными поэмами, которые, вероятно, не достигли какой-либо определенной фиксированной формы до некоторого времени после момента их эпического сочинения. Из этого следует, во-первых, что никакой надёжной верхней хронологической границы (terminum ante quem) ни для какого из их отрывков принять с необходимостью нельзя (даже если первое эпическое сочинение и большую часть содержания можно справедливо датировать периодом до 700 года или, самое позднее, 675 года до нашей эры), а во-вторых, что никакой нижней хронологической границы (terminum post quem) тоже принять нельзя, кроме как в случае очень немногих языковых характеристик и некоторых столь же редких культурных и исторических явлений, которым мы считаем возможным установить чёткую дату возникновения. Даже если языковое словоупотребление или описание конкретного объекта, который можно датировать, само по себе кажется старым, невозможно быть уверенным, что его конкретное использование в конкретном гомеровском контексте не обусловено бессознательным консерватизмом или сознательной архаизацией.

Аналитики.

In any case it cannot be held to date its wider context unless it can be shown to be inextricably associated with that context, and this is nearly always difficult or impossible to do. Nor can early and late portions of the Iliad and Odyssey be recognized through so-called Analytical arguments about the gradual development of the poems in terms of an Ur-Ilias, redactors and so on. All that has been made largely obsolete by the comparative study of oral poetry, in particular of the way in which themes are varied and interwoven in the Yugoslav epic songs. The Analysts' conception of a substantial original core being then expanded by a single redactor, or possibly in two distinct editorial stages, is hopelessly over-simplified; and the whole concept of the 'editor' or 'redactor', with its implications of written literature and indeed the scholar's study, seriously misrepresents the complex and continuous process of informal adaptation and elaboration by generations of "singers in an oral tradition". Nor, indeed, does it at all adequately represent the activities of the monumental singer himself.

В любом случае его нельзя считать датированным более широким контекстом, если не показано, что он неразрывно связан с этим контекстом, а это почти всегда трудно или невозможно сделать. Ранние и поздние части «Илиады» и «Одиссеи» также нельзя распознать с помощью так называемых "аналитических рассуждений о постепенном развитии поэм с точки зрения Пра-Илиады", редакторов и так далее. Все это в значительной степени устарело благодаря сравнительному изучению устной поэзии, в частности того, как темы меняются и переплетаются в югославских эпических песнях. Концепция "аналитиков" о существенном исходном ядре, которое затем расширяется одним редактором или, возможно, на двух разных этапах редактирования, безнадежно упрощается; и вся концепция «редактора» или «составителя текста» (с причастностью к ней письменной литературы и, разумеется, учёного исследования) серьезно искажает сложный и непрерывный процесс непринуждённой адаптации и разработки поколениями «певцов в устной традиции». Разумеется, это также вовсе не отражает адекватно и деятельность самого эпического певца-исполнителя.

Подвижность. Финал.

The oral epic develops gradually and almost imperceptibly from one performance to another, from one singer to the next, from generation to generation. Themes become inextricably interwoven, so much so that it becomes impossible for the hearer (or even, after a time, the singer himself) to determine the origin of any particular element. The history of the Iliad or the Odyssey should be viewed not in terms of two, three or four main contributors, but of one main contributor in each case — I mean the monumental composer — and scores or even hundreds of preceding subsidiary singers (not to speak of those involved in immediate post-monumental transmission), whose specific contributions cannot now, and probably could not in the ninth or eighth centuries B.C., be properly disentangled.

Устный эпос развивается постепенно и почти незаметно от одного исполнения к другому, от одного певца к следующему, из поколения в поколение. Темы неразрывно переплетаются, настолько, что слушателю (или даже самому исполнителю через некоторое время) становится невозможно определить происхождение какого-либо частного элемента. Историю «Илиады» или «Одиссеи» следует рассматривать не с точки зрения двух, трех или четырех основных соавторов, а с точки зрения одного основного (со)автора в каждом случае - я имею в виду эпического сочинителя - и десятки или даже сотни предшествующих вспомогательных певцов (не говоря уже о тех, кто был вовлечен в непосредственную пост-эпическую передачу), чей конкретный вклад не может быть правильно восстановлен сейчас - и, вероятно, не мог быть восстановлен и в девятом или восьмом веках до нашей эры.

07.04.2020. Московский статистический сон.

Отправился в Москву в архив, ни с кем не договорившись о вписке. В трамвае случайно встретил сразу двух знакомых москвичей, которые наперебой начали звать меня пожить неделю у каждого из них. Очень обрадовался, проснулся.

С одной стороны, этот сон показывает событие, выходящее за пределы вероятного: в Москве за десять миллионов, а в трамвае - от силы человек пятьдесят. С другой стороны, в моей жизни такое многократно было и наяву! ;-)

28.03-07.04.2020. Никому нельзя, но фотографу - можно. Сказка о святынеобразующем кощунстве.

- Как я люблю фотографии пустынных улиц Петербурга! Как горжусь ответственностью и выдержкой горожан!
- Это ты просто людей не любишь... Кстати, а кто делает эти красивые фотографии пустых улиц? Квадрокоптеры с дурными объективами? Нет, их делают фотографы, которые бегают по устому городу толпами и фотографируют его, пока он пуст! Их ты не осуждаешь? Они же срывают карантин, и другим дурной пример подают!
- Красивый парадокс, мы его два года назад разбирали на #СубкультурологическихЧетвергах. Это тот самый случай "кощунства по святыне", который и является механизмом формирования "святыни". Нарушение запрета, которое усиливает этот запрет.
- Не понимаю. Можно подробнее?
- Выкладывает фотограф фотографию с пустыми улицами. У простого человека она вызывает восторг - и желание, чтоб Город постоял пустым ещё, чтобы его успели доснимать таким. У фотографа она вызывает зависть - и желание немедленно бежать снимать пустые улицы. Но поскольку простых людей в сотни раз больше, чем фотографов, а процесс съёмок труден и не гарантирует успеха, то эффект от фотографии - снижение числа праздношатающихся.
- Точно?
- Чтобы "не выходить из комнаты, не совершать ошибку" человеку нужно понимать, что эти его действия - нормальны, что и другие люди "из комнаты не выходят". Он смотрит фотографии - и убеждается, что остаётся с большинством. А вот "фотографы" в его понятие "большинство" не входят: он не мыслит их присутствущими на улицах, поскольку они не попадают в собственный кадр. Они "такие специальные люди", с которыми себя никто не ассоциирует. Они - исключение из запрета, формирующее запрет. Именно их усилиями горожане затворились за сутки до того, как власти спохватились и начали к этому призывать!

https://vk.com/zen_photo

#КощунствоПоСвятыне
#СвятынеобразующееКощунство
#Священство
#Парадокс

06-07.04.2020. Не искать выход, а искать ещё более проигравшего?

- Всё плохо! Надо что-то делать!
- Ничего не делай. Я сейчас поищу информацию и найду кого-нибудь, у кого всё ещё хуже.
- Нам-то с этого что? Это же наши проблемы, и ударят они по нам!
- Не знаю. Меня так на работе учили.
- На какой работе?
- На Фабрике Троллей!

Занавес.

07.04.2020. Срыв.

Опять попал в ситуацию, в которой вынужден скрывать не свои косяки.

Каури захотела увидеться. Первый разговор провёл нормально, сообщив, что очень плохо себя чувствую - и не могу общаться. Это было почти правдой. Сказать полную правду ("Меня со вчерашнего вечера не кормили, поэтому я опасаюсь голодной истерики!") я права не имел, давбы не злословить - и не разрушать столь тщательно созданную репутацию дома.

Каури не успокоилась стала звонить меня раз за разом. Второй звонок я пропустил. На третий собрался с силами, встал (не сразу) и сказал, что у меня истерика что я не могу говорить. Но слово "нет" Каури не понимает.

Каури позвонила в четвёртый раз: "Просто выйди, забери посылку, я на лестнице жду". Но на тот момент меня уже колотило об стены, и выйти на лестницу я смог только минут через пятнадцать, с кучей ушибов (хорошо хоть без ожогов).

В промежутке Тоторо по по моим крикам, стуку и грохоту падающих предметов догадалась, что у меня голодный припадок, вспомнила, что меня сутки не кормили, и решила, что пора бы и покормить. Но сама не пошла, а послала Дарью (из понятных, но не простительных соображений).

В общем, были шансы вырулить. Но, кажется, не вырулил. И в будущем в таких ситуациях выруливать не смогу.