![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Представьте себе "Госпиталя": режимный объект военных медиков посреди обычного, хотя и вымышленного, провинциального города над речкой Иртушкой, равно похожего и на Екатеринбург на берегу реки Исети, и на Омск на берегу Иртыша. В начале нулевых годов медики уезжают, ворота занятого ими старинного монастыря открываются — и удивлённые ребятишки находят Треугольную площадь, по трём сторонам которой стоят краеведческий музей, православный монастырь и Институт альтернативной физики и математики. Таковы "Институтские дворы" — место действия недоромана и недоповести #ВладиславаКрапивина "Топот шахматных лошадок".
Тайн и загадок хватает. Правда ли игрушечные самолётики превращаются в стрекоз? Откуда берутся древние монетки в фонтане? Почему до дальних улиц оттуда так близко, а до ближних — так далеко? Почему заборы то появляются, то исчезают? А главное — что это вообще за жанр, если это и не повесть, и не роман?
Вопрос жанра — центральный.
Фантастическая повесть должна повествовать. О чём? О событии, от завязки к развязке. Где здесь такие события? Конфликты, которые могут привести к событиям, развязываются сразу же после завязки. Противостояние хирурга больницы скорой помощи с бандитом-олигархом, готовым отжать под отель здание больницы? Первый почти смиряется, второй почти не настаивает, второго чуть не убивают, первый удачно оперирует второго. Любовный треугольник? При первой и единственной размолвке влюблённых третий-лишний их мирит. Мальчика пугают в детстве страшным чудищем? При первой же встрече оно оказывается не страшным. Благонамеренный учёный-вундеркинд собирается осчастливить всё человечество, передвинув ось вращения Волшебного Колеса на 22 градуса и 30 минут? Его останавливают за секунду до того, как он устраивает вселенскую катастрофу. Чужак из банды "кондеевских" приходит в Институтские дворы и завязывает драку, грозя нашествием гопников с окраин? Его ласково выдворяют с волшебными дарами, а потом приводят в институт, где обнаруживают его гениальность; больше его не упоминают. Ни борьбы, ни любви, ни вины, ни войны! Завязок набросано бесчисленное множество, заведомо-избыточное. Ни одна из них не завязывается — и уж тем более не расцветает.
В центре романа должен стоять герой; постепенное развитие его характера — стержень романа. Сначала мы верим, что главная героиня — Белка, Элизабетта Языкова, обладательница очков и элизобетонного упрямства. Нет, не угадали: мальчик-беспризорник Сёга, ворующий белых шахматных коней и страдающий таинственной болезнью — обострённым чутьём на чужие беды, которое приводит к припадкам. Снова нет: Вацлав Горватов, внук чешского врача-военнопленного и будущий гениальный скульптор. Снова нет: Костя Рытвин, сын олигарха и полукруглый сирота. Снова нет: забитый Драчун, который после первой победы начинает лезть в драку со всеми подряд. Никто из них не меняется. О них кратко рассказали — и в сторону. Это каталог, а не роман. Телефонный справочник внутри мобильного телефона.
Может быть, это просто ворох бытовых зарисовок и мемуаров, слепленный в книгу по просьбе издателя? Но даже если и так, то что это за быт? О чём эти воспоминания? На главной площади вокруг треугольных солнечных часов стоят Музей, Монастырь и Институт. В реальной жизни Музей с Монастырём сцепились бы в схватке не на жизнь, а на смерть, а Институт помогал бы то одним, то другим. При избытке в Институте шарлатанов-петриков — из желания стравить и выжить к чертям Музей и Монастырь, чтобы завладеть их недвижимостью. При недостатке петриков — из сложных идейных колебаний между Культурой и Верой, которым подвержена Наука. Но нет: три взаимоисключающих учреждения стоят на трёх волшебных лучах Треугольной Площади и волшебным образом не взаимодействуют вовсе. На четвёртой стороне треугольника мечтают поставить Институт скорой помощи (ему, дескать, хватит и четвёртой стороны треугольника!) Современность автор игнорирует столь же демонстративно, как и сюжеты с характерами.
Остаются чудеса.
Описание чудес — свидетельство человеческого бессилия. Знаменитый "магический реализм" возник и окреп в нищей и отсталой Латинской Америке, разорённой бесконечными войнами, государственными переворотами и поборами. Карго-культ — память о временах науки и культуры. Вера в чудо — спутница разрухи, когда вылечиться можно только чудом, прокормиться можно только чудом, избежать побоев, грабежа и смерти можно только чудом. Чем более беспомощен человек, тем больше его вера в волшебников (с вертолётами и без). Чем более унижен человек, тем проще ему верить в собственную волшебную силу и в такое своё могущество, при котором каждый его неосторожный чих может сместить земную ось. Мания величия — естественная реакция на жизненный крах.
Всё это естественно. Принцип "Если ничего не можешь сделать, хотя бы замри и не делай хуже!" — разумен. Пока ты молишься, ты не действуешь и не усугубляешь ситуацию, в этом — основная польза любой религии. Кому при этом молиться — всё равно, лишь бы перестать бояться — и достичь бездействия. Вера и суеверие равно полезны там, где наука и техника уже недоступны, где деяние бессмысленно, а доведённая до конца мысль приводит в отчаянье. "Замри, не думай, не вини себя, не бойся, не жди, не делай резких движений, а лучше — усни!"
Жанр "Топота шахматных лошадок" — колыбельная.
"Топот скачущих овечек".
Серьёзно. Без натяжек.
Речевая, а не письменная природа книги — очевидна.
Рыхлость композиции объясняется тем, что книга собрана из разных коротких историй.
Это не "страшные истории", которыми старшая смена пугает младшую в пионерлагере после отбоя.
Это "усыпляющие истории", которые старшие братья-сёстры рассказывают младшим, чтобы те смогли заснуть.
Темнота пугает малышей. Родителей не позвать: они страшнее темноты. Пока младший не уснёт, он и тебе уснуть не даст. Рассказывай!
Кто сам рассказывал в детстве такие истории младшим, тот никогда и ни с чем их не перепутает!
Крапивин говорил, что "Топот шахматных лошадок" — важная для него книга? Охотно верим! Возможно, с этих историй и началось его сочинительство. В тот момент — вынужденное.
В чём главный признак жанра "убаюкивающей истории"?
В предельной и даже запредельной самоцензуре.
Это устный жанр. Историю нужно рассказывать сходу, без подготовки. Придумывать её тоже придётся на ходу.
Если история будет страшной, то младший брат или младшая сестра не заснёт, и придётся рассказывать ещё несколько историй.
Их сон — условие твоего сна. Не заснут они — не выспишься и ты. Паузы делать тоже нельзя: спугнёшь их зевоту.
Включить свет взрослые не дадут. Читать в темноте нельзя: приходится полагаться на память.
Человеческая память устроена коварно: на ум приходят только яркие и полные драматизма истории.
Часть этих ярких историй — те самые "страшные истории из пионерлагеря", которыми вас пугала старшая смена.
Каждую из этих историй ты на ходу проверяешь: "А можно ли рассказывать её маленьким?"
Каждая из них проверки не выдерживает, по самой своей природе. Подходила бы — не вспомнилась бы.
То, что очередная история для младших не подходит, ты с ужасом узнаёшь только на середине этой истории.
Страшно, да?
Так и складывается уже знакомая нам повествовательная структура: "Сцепились однажды врач с бандитом. Привезли бандита к врачу... Чем кончилось? Да нет, ничем не кончилось! А у них были сыновья, и оба влюбились в одну девушку. И вот первый... Чем кончилось? Да ничем не кончилось! А у этой девушки было ощущение, что мир дрожит, как лист железа. И вот однажды лист загрохотал так... Чем кончилось? Ничем не кончилось, просто однажды нашли волшебную машину... Нет, не было никакого конца света! И мальчик, расставшийся со своими шахматными лошадками, не умер! И птица, остановившая пулю, выжила! И ничего того, что я вспомнил, не произошло!!! Ни борьбы, ни любви, ни вины, ни войны! Спи!"
"Колыбельные истории" — эталон автоцензуры.
Именно за счёт самоцензуры, возведённой в абсолют, Владислав Крапивин и достигает парадоксальным образом главного свойства хорошей литературы: "отсутствия злых героев". Злодеи — фигуры эпизодические, они почти сливаются с фоном. Но выполняет Крапивин это #ГлавноеУсловие чисто механически: каждая из историй, составляющих "Топот шахматных лошадок", автоматически обрывается на появлении злодея — или на проявлении героем злодейских черт. Точнее — обрывается чуть раньше и спешно уходит вбок, чтобы и там снова оборваться. Это не Великий Кристалл, это Великий Фрактал.
#ВладиславКрапивин
#ТопотШахматныхЛошадок
#Колыбельные
#УбаюкивающиеИстории
#СтрашныеИстории
#Автоцензура
#Самоцензура
#ВеликийКристалл
#ВеликийФрактал
Тайн и загадок хватает. Правда ли игрушечные самолётики превращаются в стрекоз? Откуда берутся древние монетки в фонтане? Почему до дальних улиц оттуда так близко, а до ближних — так далеко? Почему заборы то появляются, то исчезают? А главное — что это вообще за жанр, если это и не повесть, и не роман?
Вопрос жанра — центральный.
Фантастическая повесть должна повествовать. О чём? О событии, от завязки к развязке. Где здесь такие события? Конфликты, которые могут привести к событиям, развязываются сразу же после завязки. Противостояние хирурга больницы скорой помощи с бандитом-олигархом, готовым отжать под отель здание больницы? Первый почти смиряется, второй почти не настаивает, второго чуть не убивают, первый удачно оперирует второго. Любовный треугольник? При первой и единственной размолвке влюблённых третий-лишний их мирит. Мальчика пугают в детстве страшным чудищем? При первой же встрече оно оказывается не страшным. Благонамеренный учёный-вундеркинд собирается осчастливить всё человечество, передвинув ось вращения Волшебного Колеса на 22 градуса и 30 минут? Его останавливают за секунду до того, как он устраивает вселенскую катастрофу. Чужак из банды "кондеевских" приходит в Институтские дворы и завязывает драку, грозя нашествием гопников с окраин? Его ласково выдворяют с волшебными дарами, а потом приводят в институт, где обнаруживают его гениальность; больше его не упоминают. Ни борьбы, ни любви, ни вины, ни войны! Завязок набросано бесчисленное множество, заведомо-избыточное. Ни одна из них не завязывается — и уж тем более не расцветает.
В центре романа должен стоять герой; постепенное развитие его характера — стержень романа. Сначала мы верим, что главная героиня — Белка, Элизабетта Языкова, обладательница очков и элизобетонного упрямства. Нет, не угадали: мальчик-беспризорник Сёга, ворующий белых шахматных коней и страдающий таинственной болезнью — обострённым чутьём на чужие беды, которое приводит к припадкам. Снова нет: Вацлав Горватов, внук чешского врача-военнопленного и будущий гениальный скульптор. Снова нет: Костя Рытвин, сын олигарха и полукруглый сирота. Снова нет: забитый Драчун, который после первой победы начинает лезть в драку со всеми подряд. Никто из них не меняется. О них кратко рассказали — и в сторону. Это каталог, а не роман. Телефонный справочник внутри мобильного телефона.
Может быть, это просто ворох бытовых зарисовок и мемуаров, слепленный в книгу по просьбе издателя? Но даже если и так, то что это за быт? О чём эти воспоминания? На главной площади вокруг треугольных солнечных часов стоят Музей, Монастырь и Институт. В реальной жизни Музей с Монастырём сцепились бы в схватке не на жизнь, а на смерть, а Институт помогал бы то одним, то другим. При избытке в Институте шарлатанов-петриков — из желания стравить и выжить к чертям Музей и Монастырь, чтобы завладеть их недвижимостью. При недостатке петриков — из сложных идейных колебаний между Культурой и Верой, которым подвержена Наука. Но нет: три взаимоисключающих учреждения стоят на трёх волшебных лучах Треугольной Площади и волшебным образом не взаимодействуют вовсе. На четвёртой стороне треугольника мечтают поставить Институт скорой помощи (ему, дескать, хватит и четвёртой стороны треугольника!) Современность автор игнорирует столь же демонстративно, как и сюжеты с характерами.
Остаются чудеса.
Описание чудес — свидетельство человеческого бессилия. Знаменитый "магический реализм" возник и окреп в нищей и отсталой Латинской Америке, разорённой бесконечными войнами, государственными переворотами и поборами. Карго-культ — память о временах науки и культуры. Вера в чудо — спутница разрухи, когда вылечиться можно только чудом, прокормиться можно только чудом, избежать побоев, грабежа и смерти можно только чудом. Чем более беспомощен человек, тем больше его вера в волшебников (с вертолётами и без). Чем более унижен человек, тем проще ему верить в собственную волшебную силу и в такое своё могущество, при котором каждый его неосторожный чих может сместить земную ось. Мания величия — естественная реакция на жизненный крах.
Всё это естественно. Принцип "Если ничего не можешь сделать, хотя бы замри и не делай хуже!" — разумен. Пока ты молишься, ты не действуешь и не усугубляешь ситуацию, в этом — основная польза любой религии. Кому при этом молиться — всё равно, лишь бы перестать бояться — и достичь бездействия. Вера и суеверие равно полезны там, где наука и техника уже недоступны, где деяние бессмысленно, а доведённая до конца мысль приводит в отчаянье. "Замри, не думай, не вини себя, не бойся, не жди, не делай резких движений, а лучше — усни!"
Жанр "Топота шахматных лошадок" — колыбельная.
"Топот скачущих овечек".
Серьёзно. Без натяжек.
Речевая, а не письменная природа книги — очевидна.
Рыхлость композиции объясняется тем, что книга собрана из разных коротких историй.
Это не "страшные истории", которыми старшая смена пугает младшую в пионерлагере после отбоя.
Это "усыпляющие истории", которые старшие братья-сёстры рассказывают младшим, чтобы те смогли заснуть.
Темнота пугает малышей. Родителей не позвать: они страшнее темноты. Пока младший не уснёт, он и тебе уснуть не даст. Рассказывай!
Кто сам рассказывал в детстве такие истории младшим, тот никогда и ни с чем их не перепутает!
Крапивин говорил, что "Топот шахматных лошадок" — важная для него книга? Охотно верим! Возможно, с этих историй и началось его сочинительство. В тот момент — вынужденное.
В чём главный признак жанра "убаюкивающей истории"?
В предельной и даже запредельной самоцензуре.
Это устный жанр. Историю нужно рассказывать сходу, без подготовки. Придумывать её тоже придётся на ходу.
Если история будет страшной, то младший брат или младшая сестра не заснёт, и придётся рассказывать ещё несколько историй.
Их сон — условие твоего сна. Не заснут они — не выспишься и ты. Паузы делать тоже нельзя: спугнёшь их зевоту.
Включить свет взрослые не дадут. Читать в темноте нельзя: приходится полагаться на память.
Человеческая память устроена коварно: на ум приходят только яркие и полные драматизма истории.
Часть этих ярких историй — те самые "страшные истории из пионерлагеря", которыми вас пугала старшая смена.
Каждую из этих историй ты на ходу проверяешь: "А можно ли рассказывать её маленьким?"
Каждая из них проверки не выдерживает, по самой своей природе. Подходила бы — не вспомнилась бы.
То, что очередная история для младших не подходит, ты с ужасом узнаёшь только на середине этой истории.
Страшно, да?
Так и складывается уже знакомая нам повествовательная структура: "Сцепились однажды врач с бандитом. Привезли бандита к врачу... Чем кончилось? Да нет, ничем не кончилось! А у них были сыновья, и оба влюбились в одну девушку. И вот первый... Чем кончилось? Да ничем не кончилось! А у этой девушки было ощущение, что мир дрожит, как лист железа. И вот однажды лист загрохотал так... Чем кончилось? Ничем не кончилось, просто однажды нашли волшебную машину... Нет, не было никакого конца света! И мальчик, расставшийся со своими шахматными лошадками, не умер! И птица, остановившая пулю, выжила! И ничего того, что я вспомнил, не произошло!!! Ни борьбы, ни любви, ни вины, ни войны! Спи!"
"Колыбельные истории" — эталон автоцензуры.
Именно за счёт самоцензуры, возведённой в абсолют, Владислав Крапивин и достигает парадоксальным образом главного свойства хорошей литературы: "отсутствия злых героев". Злодеи — фигуры эпизодические, они почти сливаются с фоном. Но выполняет Крапивин это #ГлавноеУсловие чисто механически: каждая из историй, составляющих "Топот шахматных лошадок", автоматически обрывается на появлении злодея — или на проявлении героем злодейских черт. Точнее — обрывается чуть раньше и спешно уходит вбок, чтобы и там снова оборваться. Это не Великий Кристалл, это Великий Фрактал.
#ВладиславКрапивин
#ТопотШахматныхЛошадок
#Колыбельные
#УбаюкивающиеИстории
#СтрашныеИстории
#Автоцензура
#Самоцензура
#ВеликийКристалл
#ВеликийФрактал
