Как Эрион Хивай белого коня продавал.

Едет беспутный Эрион Хивай на белом коне над быстрою водой, ухмыляется в бороду: девки выбегают, думают - прынц, приглядываются - а это краснолюд с бородищей, даже на коне - с них самих ростом. Весело смотреть, как подбегают - и сразу же разбегаются.

А что? По закону Эрион Хивай и сам прынц, сын махакамского старейшины. Что наследства лишен, умолчим: мало ли беспутных прынцев, которые деньги проматывают и с актёрами знакомство водят! И что старейшин в Махакаме четверо, и что правят они друг другу на ноги наступая, - тоже умолчим: пока старый Гиннар старейшиной был, в дхойнских королевствах не то что по четыре короля - по четыре династии смениться успевало! Так что всё чисто: вот он, прынц на белом коне, как есть. Едет в Новиград белого коня продавать.

Стоит на дороге чародейка, злая-презлая. Разумеется, красавица и умница: с чего бы ещё так озлилась. Дорогу загородила, к уздечке руку протягивает. Значит, коня заранее присмотрела - и решила перехватить на береговой дороге, без свидетелей.

- Продай мне коня, краснолюд. Конь хороший, и мне для дела нужен.
- Для какого дела, милсдарыня? Если ездить на нём, так пять золотых, а если в дхойне, скажем, превратить - то все десять.

Чародейка опешила. Хотя и так пешком стояла, а опешила всё равно.

- Откуда ты знаешь, что я его в человека превратить хочу? Признавайся!
- Ниоткуда не знаю. Просто дхойне по десять золотых монет идут. Проще сразу полную цену заплатить, чем в магистрате объяснять суть негоциации. А то накупят коней, продадут рабов, а разницу в карман положат, а работорговцам - убыток. Да и конепродавцам - тоже.
- Я не раба из него сделать хочу, а собственного мужа и господина!
- А из коня-то зачем?
- Был у меня Учитель, злодей, нечестивец и распутник. Ничему толком из Великих Тайн не научил, а как я постарела да подурнела - выгнал. Хочу ему на глаза показаться с новым красивым мужем, чтобы понял, мерзавец, какой он дурак был, что меня прогнал. Потому этого коня и покупаю: наколдую, чтобы он на моего Учителя похож стал, - он в человека и обратится.
- Дело хорошее, милсдарыня, но деньги вперёд!
- Вот тебе пятнадцать золотых, краснолюд!
- Пятнадцать??? - Эрион чуть с коня не свалился.
- Пятнадцать. Сказал Кор из Лённигерде, учитель Учителя моего: "Давай любому в полтора раза больше, чем он попросит. Не вдвое, чтобы на шею не сел, но и не ровно, чтобы в чудеса верить не перестал!"
- Благодарю, милсдарыня! - Эрион даже прослезился. - Только раз уж Вы ко мне со всей добротой, я Вам тоже совет дам, к коню впридачу. Не так его нужно превращать, как Вы затеяли. Иначе.
- Ты меня чародейству учить будешь, краснолюд?
- Просто совет дам, к чародейству касательства не имеющий. Заговорите коня не чтобы он на Учителя Вашего похож стал, а чтобы стал похож на Вас. Надёжнее будет.
- То есть как "на меня"? Мне же нужно, чтобы Учитель мой обозлился и обзавидовался! Чтобы почувствовал, что он перед этим конём - вша! А если конь на меня похож будет, то чему тут завидовать? Красоту мою он не ценит, да и ум - тоже. Голос разве что ценил, но конь-то петь не станет!
- Вы рассудите, милсдарыня: завидуют не если кто-то хорош, а если кто-то на своём месте. Если Вы на коня похожи будете... ой, простите великодушно! - на мужа Вашего, из коня наколдованного, то именно это сходство Учителя Вашего и уязвит.
- А ты, краснолюд, дело говоришь...
- Меня, милсдарыня, Эрионом зовут. А на Учителя твоего конь всё равно похож станет: Вы на него похожи. Дхойне живут быстро, притираются друг к другу быстро, пару лет вместе прожили - и уже похожи. Так что будет конь на Вашего Учителя похож настолько, чтобы тот позавидовал, даже если Вы коня по себе подровняете, а не по нему.
- Если ты правду сказал, Эрион, я тебе не просто озолочу. Я тебе песню спою, нашу, нильфгаардскую, от которой солнце из туч всегда выходит. А если обманул - превращу тебя в старого лиса, помяни моё слово.
- Согласен, милсдарыня, но золотые - вперёд!

Судя по тому, что не превратили Эриона в лиса, закончилась история именно так, как чародейке хотелось. Эрион деталей не выяснял. Эрион золото в Новиграде проигрывал. В кости. В первый же день.

Как Эрион Хивай в заговоре участвовал.

В Лённигерде беспутный Эрион Хивай без году неделя, а уже в заговоре участвует. В настоящем заговоре, без дураков. От верхов до низов, от благородных бар - до таких, как сам Эрион. По третьим числам собираются, у руин каких-то, в масках и при оружии. Одна беда: живут в Лённигерде одни дхойне, значит - заговор дхойнский будет. С другой стороны, в таком случае и направлен заговор будет против дхойне, так что всё к лучшему!

Приходит Эрион Хивай на место встречи, на топор опирается. Улочки в Лённигерде широкие, но тротуары - узкие, так что Эриона не обойти. За спиной - руины дома какого-то всадника, а на той стороне улицы - караулка, набитая городской стражей под завязку. Идеальное место для заговора! Можно и не начинать.

Оглядывается Эрион - а вот и заговорщики! Впереди - благородный лорд, весь в серебре. Без дураков лорд: профиль - орлиный, взгляд - бешеный, губа до носа достаёт, осанка, рука на шестопёре. Сразу видно - гневлив и на расправу скор. Сколько у него крепостных? В Лённигерде все крепостные - почтовые духи, так вот у этого не менее десяти тысяч таких, судя по чванству.

За спиной у лорда - двое парней городских, из лавочников, с ножами. Во всём дорогом, тщательно протёртом и порванном. В лихих людей играют, в разбойников с большой дороги. В родном мире Эрион разбойников много видел, а лавочников - не очень. Здесь, видимо, наоборот. Парни озираются - и постоянно переглядываются: как, дескать, выглядим? Достаточно ли подозрительно? Похожи ли на настоящих заговорщиков?

За ними - старушка: седая, тоненькая, божественная, чуть ли не столетняя. Для дхойне слишком бодра; не иначе как из низушков, а то и из ельфов. Смотрит цепко, с улыбкой. Сто лет назад явно красавицей была, и привычка царствовать - осталась. В руках - сумочка, с перчатку размером. На платье - брошка с тёмно-зелёной полосой по светло-зелёному фону; знак тех, кто в Лённигерде осаду пережил - и не уехал. Здесь такие в большом почёте.

А последней стоит каменная баба. Как есть каменная. Ореада. На дриад похожа, хотя и меньше. Выглядит молодой, но они же как дриады: веками врастают в облик дхойнских девок, которых в раннем детстве увидят. Настоящих ореад Эрион Хивай даже в родном мире не видел, а тот вот довелось поглядеть. Жуткое зрелище. Такая двумя пальцами задушит, и топор её не возьмёт. А в руках каменная баба бумажную книжку держит, но не как держат книги - а как держат ножи. Видимо, для смирения гневливости.

Вокруг ещё какие-то дхойне вьются, не от сторонники, не то соглядатаи. Подойдёт, отойдут, снова подойдут, потрутся, снова уйдут. Один коня под уздцы держит, так с конём подходит, и с конём же отходит. Крайне ненатурально получается, но заговорщики беспечны, об осторожности не думают. Сразу ясно, что всё серьёзное они впятером решают, а остальные у них только на посылках.

- Ну, что делать будем? - спрашивает Лорд.
- А требуется-то что? - нерешительно уточняет Эрион Хивай.
- Дом этот спасти. В нём важный человек жил, века два тому назад.
- Родственник Ваш, что ли?
- Не родственник. Но тоже аристократ, хотя и поэт. А все аристократы должны друг за друга стоять. Ясно?
- Ясно! - аристократов Эрион Хивай не любил (сам - сын старейшины), зато вот поэтов - любил (и вы все помните, почему!)
- Надо этот дом прославить, - говорит ореада. - Давайте я тут встану, вроде статуи, и стихи читать буду, день и ночь. Хорошие. Свои.
- Милсдарыня ореада, план хороший! - Хивай заробел немного, как про стихи услышал, на цыпочки привстал и плечи сжал, чтобы стройнее казаться. - Только надо бы кому-нибудь (да хоть бы и мне!) рядом с Вами стоять и всем говорить ещё, что Вы живая... Со стороны-то не видно... А то каменных у вас по городу полно стоит, и все - со стихами...
- Во-первых, я кариатида, а не ореада деревенская! А во-вторых, раз меня всякие недомерки оскорбляют, то я с вами больше дел не имею, и в заговоре вашем больше не состою. Прощевайте!
- Оно и к лучшему! - обрадовался лорд, когда ореада ушла. - У меня другой план. Надо бы здесь Вам, бабушка, и ещё дюжине бабушек, осаду помнящих, здесь в праздничник встать и объявить, что именно тут о прошлых временах вспоминать будете! У нас такие рассказы любят, весь город за нас будет.
- Это хорошо, - говорит бабушка. - Только я ведь этого поэта-аристократа не помню. Не такая я старая. Проживи он чуть дольше - встретились бы, но он дхойне был, и помер быстро.
- Что помер быстро - это не беда! - лорд на "дхойне" не обиделся (или - виду не подал; рожа - кирпичом!), но насторожился. - А вы не про него рассказываете, а про войну последнюю и осаду. И таких же старушек, как Вы, приведите, хоть с полдюжины.
- Да где же я полдюжины возьму? Двоих привести смогу - и то спасибо. Только одна из них через двадцать лет после осады родилась, и ничего о славных временах не помнит, а другая помнит, но уж очень этого аристократа не любит.
- А Вы младшую старушку подговорите приврать, что она осаду помнит, а старшей старушке не говорите, что мы тут народ собираем: пусть придёт - а уйти уже не сможет, как толпа соберётся.
- Не привыкла я так! Тем ври, этим ври, этих врать заставляй! Скользкий ты тип, милорд, хоть и ельф на четверть. Всё в тебе напускное, кроме знатности. Молодишься, вдвое младше своих лет выглядишь, камзол серебряный - а в карманах пусто. Мог бы в ратуше служить, барахло бы к тебе со всех сторон текло, не только бы этот дом купить смог честь по чести, но и вообще полгорода. Ты деньгами и службой погнушался - от большой гордости, а своих денег нет, потому и берёшь заговором то, что купить не можешь. Правильно от тебя жена сбежала, предпоследняя!
- Я не скользкий, я дипломатичный! - ответил лорд в спину старушке. - Но и без неё лучше. И без них народ соберём, достоял бы дом до этого...
- Мы про это сказать и хотели! - лавочники в беседу вступили. - Чтобы дом не развалился раньше, чем прославится, надо его сторожить от бродяг, которые по руинам ночуют. Мы уже дом дважды облазили, две каморки нашли, деревянные, целые, где от ветра укрыться можно - и из обеих бродяг выкинули. И меры приняли, чтобы им здесь хорошо не было...
- Что? Разломали что-нибудь? В фамильном доме? Вот я вас, подлецов! - лорд за шестопёр схватился.
- Да нет, милорд, не разломали! Совсем наоборот! Гвозди в стены забили, через каждые два вершка, чтобы бродяги заснуть не могли. Он замёрзнет, устанет, к стене привалился - а в ней гвозди, через вершок, мелкие! Пусть поранится, поцарапается и дальше побредёт! А то как мы горожанам вотрём, что здесь благородные жили, тогда как сейчас здесь бродяги ныкаются.
- Да что же вы, курвины дети, делаете! - тут уже Эрион Хивай не выдержал. - Готовы бездомных и обездоленных уморить, а ради чего? Ради камней аристократыческих, поетских, полуельфских? Думаете, сами не будете под окнами побираться и по канавам в стужу ночевать? На отцовские лавки надеетесь? У нас вот под горой тоже надеялись, а как Хлад грянул и все наши к вам потекли - поняли на своей шкуре, как мокра вода и страшен холод лютый! Так что добивайте убогих без меня, милсдари!
- И это к лучшему: без этой бороды понаехавшей тоже проще будет! - заключил лорд.

Так и не поучаствовал Неправильный Хивай в настоящем дхойнском заговоре.

Как Эрион Хивай палачом работал.

Подсаживается однажды к беспутному Эриону Хиваю Рудольф Валарис, бывший великий магистр бывшего ордена бывшей Алой Розы; имбирного эля наливает - и заводит разговор о том, как удобна постоянная служба.

- А топор менять не придётся, краснолюдские топоры как раз подходят... А плащ выдадут, наилучшей шерсти; красный, как у вас, краснолюдов, любят; у нас все братья по ордену так же себе плащи добывали... А платят по серебряку за выступление, иногда в день и по десять выходит...
- А делать-то что нужно? - спрашивает Эрион Хивай, уже изрядно захмелевший.
- Да то же самое, что и обычно: головы рубить! Но не на просёлочной дороге, а в городе, на помосте, при чистой публике, и не абы кому с перепугу, а изобличённым злодеям, как и положено уважаемому городскому палачу!
- Занятно. А почему именно мне такое предлагаешь?
- Ну, во-первых, краснолюдов тут и так не любят; сможешь поквитаться. Во-вторых, ты своих махакамских родичей и сам не жалуешь, так что чем их меньше любят - тем тебе лучше. В-третьих, дело сноровки требует. Соглашайся!
- Всё бы неплохо, - говорит Эрион Хивай мечтательно, - но сдаётся мне, что это не совсем тот театр, о котором я всю жизнь подумывал...
- А чем не театр? Мостки те же, публика та же, злодеи - из фарсов, а кто нет - о тех после казни те же фарсы и напишут. Даже ты в маске, из под которой только бородища торчит. Как есть театр!
- Нууу...
- А главное, - понял Рудольф Валарис, что почти беспутного Эриона Хивая уговорил, осталось чуть-чуть подтолкнуть! - главное, что никого из ваших убивать не придётся. Ни ельфов, ни низушков, ни краснолюдов. Одни дхойне, которых ты и так на дух не переносишь...

Эрион сначала вскочил, а потом протрезвел; Валариса за ворот сгрёб и сказал (не то, чтобы очень твёрдо языком ворочая, но с чувством!):

- То есть это как "одних дхойне"? Какой их вообще смысл убивать? Они же вообще не живут! Родился, осмотреться не успел, выучиться не успел, у родителей выкупиться не успел, мир повидать не успел - а уже к шестидесяти годам высыхает, как палка, седеет - и в ящик! Какой их вообще смысл казнить? Они же сами мрут быстрее, чем их показнить успеешь! И что про меня скажут? Что халтурю, пустую работу делаю, ничего в мире не меняю, только в красном плаще на помосте красуюсь! Это так-то ты меня, единоверца во Огне, уважаешь? Вешайте ваших дхойне сами, по пяток на виселицу, если нужным считатете, а ко мне с такой дрянью больше не подходите: нет у дхойне жизни, а значит - и красной смерти из них не извлечёшь!

Занавес.

Как Эрион Хивай книгу писал.

Обосновался беспутный Эрион Хивай в городе Лённигерде, у залива. Многие беженцы отправились южнее, в столицу, но в столице и с юга беженцев было много, а хлеба - мало. Кроме того, большинство выживших после Хлада махакамцев в столицу двинули, так что Эрион рассудил, что в Лённигерде ему спокойнее будет.

Лённигерде был богатым портовым городом, а потому часто переходил из рук в руки: от белых дворян Романовых к красным дворянам Ульяновым, а потом - снова к Романовым, уже к красным, потом - с падением красных - снова к белым, а потом - к клану Томбё. Названия Лённигерде менял каждые полвека, а последнее из названий было совсем непроизносимым и содержало тринадцать слогов, что не к добру. Поэтому проще было называть его так, как его на старых картах писали. Коренные горожане всё равно называли его "Город".

Язык горожан беспутный Эрион выучил довольно быстро, хотя говорить без акцента так и не научился. Зато научился подделывать местные документы, что было не так трудно: даже коренные горожане, родившиеся до очередного переименования города, писались переехавшими из другого города; и никому до этого дела не было. Было бы серебро.

Жену Примулу и сына Эрион искать не стал, и правильно сделал: не узнал, что сын погиб в Хлад, ещё в младенчестве. Матушка Грета пару раз пригласила Эриона на блины и позволила поиграть с маленькой сестрицей, Оленухой, но видеться раньше раза в год с беспутным сыном не захотела. Оно и понятно: Эрион ей отца, Гиннара Хивая, напоминал, а старого Гиннара даже сам Эрион вспоминать не очень хотел

Занялся Эрион прежним делом: приезжих по городу водил, сбывал им старые ценные бумаги - от керенок до оренов, промышлял контрабандой и работорговлей, но без размаха: для размаха компаньоны нужны. Две или три сотни серебряков, добытых игрой в кости и мародёрством в дни Хлада, вложил Эрион в книжную лавку на паях с двумя дхойне: рассудил, что в городе грамотных много, и дело пройдёт. Но самым грамотным оказался третий компаньон, который с серебром и сбежал, так что снова остался Эрион Хивай ни с чем.

Если у плута и авантюриста опять ничего не осталось - это к продолжению сюжета.

В бытность свою книгопродавцем сообразил Эрион Хивай, что книги можно и самому писать. Тут главное - понять, для кого их писать!

Для дхойне, которых в Лённигерде большинство было, книги писать бесполезно. Дхойне живут недолго, а потому читать не успевают, даже если умеют. Читают понемногу, а если на листе много написано - ходят с читальной рамкой и закрывают лист, чтобы не больше сотни слов оставалось. Эти сто слов читают, по ним составляют мнение, а рамку не снимают, чтобы лишнего не прочитать. Рачительные. У них ловить нечего!

Можно бы для своих книги писать, для серьёзного народа: краснолюдов, ельфов, дриад, низушков. Они живут долго, почитать успевают. В Городе их и раньше, до Хлада, жило много, только назывались они иначе. Казалось бы, пиши низушкам о полях, ельфам - о лесах, краснолюдам - о пещерах, собирай серебро и в ус не дуй... Ан нет! Дхойне это уже раньше сообразили, и всё, что можно было написать, написали. И о полях, и о лесах, и о горах. И с разговорами, и с картинками, и с цифрами. Правда: не для себя же им писать? И тут всё схвачено.

Вот и смекнул Эрион, где нажиться можно: надо про самих дхойней написать! Ельфам, низушкаим и краснолюдам, с подробностями, с комментариями, без заумных дхойнских слов, всё как в жизни. Дхойне же про себя не пишут, а переселенцам было бы полезно узнать об их обычаях и нравах. Хотя бы для того. чтобы больше на их дхойнские уловки не попадаться! 😊

Решил Эрион описать обычную семью дхойней. Семьи у них небольшие: живут недолго, больше двух жен завести не успевают, до правнуков не доживают, детей из дома без выкупа в двадцать лет отпускают, так что вот вам обычная дхойнская семья: муж, старшая жена, младшая жена, двое детей от старшей жены, парень и девка, ещё на ученье не уехавшие, и сын-наследник от младшей. А ещё - пёс да три кошки, потому что крупной скотины в порту держать нельзя: коров, говорят, на крыше дворца только белые цари держать могли, а красные цари обмельчали и уже только кур разводили.

Имена он подобрал им обыкновенные, дхойнские: Саша, Даша и Таша. Детей Даши решил назвать Пашей и Машей, а сына Таши, наследника, - Глашей. Пса чёрного пусть зовут Пятибрюх, а кошек - Сирен, Алконост и Гамаюн, самые кошачьи имена. Дашевичи пусть в школу ходят, а Ташевича пусть в ясли водят.

С Дашей Саша познакомился, наверное, на большом осеннем дхойнском празднике Хартошка. У дхойней век назад была война красных и белых, горожане за красных встали, а селяне - за белых. Горожане крестьян пожгли да потравили, хлеб забрали и на железо обменяли. Селяне в города ломанулись, потому что хлеба всё равно нет, и побеждённым жить туго, и везде писались коренными горожанами и красными. А коренные горожане, наоборот, начали на опустошенные земли поглядывать и о хозяйстве подумывать, селян восхвалять и к ним свой род возводить. Так и возник карнавальный праздник Хартошка, когда горожане с детьми на пустые земли селян выезжали, одевались по-селянски, в белое, и изображали, что урожай собирают, но больше струны дёргали да с девками своими же городскими знакомились, к которым в городе подступиться боялись. Весёлый был праздник Хартошка, пока красные в силе были. А с Ташей Сашу, наверное, уже Даша познакомила, у дхойне так сплошь да рядом.