Кремль изнутри. Киносценарий.

Ночь с 27 на 28 мая. Сутки до экзамена.

«Вот все говорят: Кремль, Кремль! А я в кремле ни разу и не был», - думает Кор, подходя к красным стенам по брусчатке. Камера отъезжает. На площади оживление. Кучкуются группы бритоголовых ПТУ-шников в кожаных куртках. Снуют иностранцы с подведёнными маслом глазами. Озирается милиция в бронежилетах. «Ожидается концерт всемирно известного скрипача… – припоминает Кор. – Забыл фамилию, он гей, а потому на концерт приезжает много иностранных гнев и лесбиянок. Поэтому их собираются бить скины, а милиция собирается сажать тех и других… Господи, что я тут забыл???» Однако развернуться и уйти перед Большим Приключением Кор не может, как не может и не выйти-на-площадь – просто из солидарности с теми, кого сейчас будут бить… А бить будут и тех, и этих.

Вестибюль. Музей, обычный музей, как Эрмитаж. Роскошные залы и анфилады, сиротливо стоящие у стенок школьные скамейки и стульчики, обшарпанные до невозможности. «Снимай со стен иконы, – доносится до Кора, – будем бить пидоров иконами!» По залу проходит движение. Кто-то протискивается сквозь толпу, то ли убегая, то ли догоняя. Кор направляется в стойке билетёра. «Извините, можно ли к Вам обратиться? Не могли бы вы закрыть эту дверь, через которую входят посетители, и открыть для выхода наружу другую?»

Билетёрша изумляется: по правилам не положено, но Кор в его поношенной тройке – как раз для образа научного сотрудника, – вызывает такое доверие, что идти против его голоса – как на парусах против ветра. Кор уходит, приносит деревянную скамеечку, чтобы загородить ей дверь с этой стороны. Скамеечка лёгкая, как пух, но она обозначит, что проход закрыт, и никто в эту дверь не полезет, а дверь будет заперта и изнутри. Кор ставит скамеечку и идёт за следующей, выбирая по возможности не бархатные. Находит два сцепленных стула, все в белой краске, пыльные, с содранными кусками фанеры, приносит их и ставит туда же.

Кремль изнутри. Киносценарий. (2)

Расчет Кора прост: увидев, что вход в музей закрыт, любители подраться просто повернут наружу и разойдутся по домам, те же, кому надо на концерт, пройдёт другим путём, под охраной милиции. Что касается тех скинов и геев, которые внутрь уже прорвались, то они, побегав, выбегут через запасной выход, у которого, в отличие от музейного, их не ждут воронки с решётками – и вообще их никто не ждёт. «Кроме того, – рождается у Кора подленькая мысль, – на случай большой заварухи нужно, чтобы билетёры помнили меня в лицо: билета же у меня нет, тут билеты – по несколько тысяч долларов! А потом они вспомнят, что меня видели, а про билет не вспомнят…»

Конторолёрша закрывает дверь. Кор боковым зрением замечет Теодора и Риону и жестом втаскивает их за белые створки. Камера задерживается на этой стороне двери. Видно, как через несколько секунд к двери подходят двое молоденьких, ещё не сгнивших ментов с автоматами и, рассеянно поглядев на карту, встают у двери охранять: а как ещё им объяснить себе тот факт, что дверь, которая на плане открыта, закрыта?

Коридоры похожи не только на Эрмитаж, но и на Публичку. Билетёрша ведёт Кора вперёд, Тео и Рия следуют сзади, держась за руки. В бою Риона стоит трёх скинов, а карманы у неё набиты метательными ножами, которые комично позвякивают при ходьбе. Тео же – без оружия, только с флейтой, но доверие вызывает не меньше, чем Кор, так что с лёгкостью сойдёт за гея-аккомпаниатора из оркестра. Война, правда, не его, а Рионина.

Киносценарий (3)

Резкая смена кадра. Драка. Гомик выпускает вампирские когти и кроит в капусту кожанку скина. Тот глядит на жертву, ставшую охотником, изумлёнными невинными глазами и хватается за крестик на груди. Кор подхватывает обоих и просто выносит на улицу через запасной выход. «Что с вами поделать, если я люблю вас обоих, чудики? Я вообще люблю тех, кто выходит-на-площадь!»

Яркий свет. Странная площадь. Не красная, просто брусчатка, отреставрированные здания по бокам. Цокот копыт: Конный патруль ментов – или солдат президентского полка? – лошадей семь или восемь, гонит копытами человек пятнадцать скинов, натягивающих куртки ни головы. Зачем? Ослепительные вспышки. Неужели звуковые гранаты? Кор видит, как быстро и легко, будто солдатики, косо падают прохожие, Волна приближаеться (Хотя какая волна? Народу на площади- человек 50, и падают они медленно: секунду – один, через секунду – ещё парочка, до которых медленно доходит невидимая и неслышимая волна). Кор уже на небольшом газоне у елей, его подопечные смылись (удачно им удрать и не подраться ещё раз!), мягкий волшебный ветер сбивает его с ног и поддерживает у земли, и Кор, лежащий ничком, парит сантиметров на пять над землёй, а потом плавно опускается в траву: магические, видать, у конных ментов гранаты… Не ожидал такого гуманизма. Сознание отключается, на его краешке Кор успевает подумать: «Если что – обычный прохожий, шёл, попал под бомбу, ни в чём не виноват… Неужели мне снова всё сходит с рук?»

Киносценарий (4)

Кор просыпается. Голова – вверх. Чулан, довольно просторный, но тёмный. По стенам сидят и лежат раненые и побитые, скины и гомики вперемежку; стонут, но не смердят. Ясно, что пережидают в каком-то подвале, пока оцепление не снимут. Журналисты перепаковывают камеры. Сил у Кора предостаточно, он касается какого-то раненого рукой и поднимает его на ноги. Народ сразу смекает, что к чему, и начинает рвать Кору борт пиджака. «Умираю! Умираю! – орёт женщина. Кор протягивает руку к ей, но на руке повисает Риона: «Не надо! – говорил она с ухмылкой, – у девушки просто похмелье. Я врач, я знаю. А тебе такое лечить нельзя». – «Спасибо, что наконец запомнила!» - отвечает благодарный Кор. Тео плачет в углу над сломанной флейтой, Риона и ор обходят раненых: Риона диагностирует, Кор изредка поднимает на ноги. Чулан постепенно переходит в заснеженный скверик, где вдоль покрытой слякотью дороги посажены чахлые казённые деревца, привязанные к красивым, только что не зелёным, палкам.

Ворота открываются, и через створку входит опрятная старушка с благородным лицом и ресницами Алисофера. «Молодой человек, а я Вас знаю! – говорит она Кору. – Вы у нас на кафедре преподавали!» Риона чувствует подставу и испаряется, Кор же уже позволил навязать себе разговор, поздно. «А у меня как раз смена кончилась, вот я и решила зайти: недалеко ведь работаю, младшим хранителем. Молодой человек, неужели Вы не скажете мне никакого комплимента? Как дурно воспитано нынешнее поколение!» - «Почему же не скажу? – принимает вызов Кор. – У Вас очень благородное лицо. Возможно, пять поколений дворян в роду». – Голубых кровей, молодой человек, голубых кровей!» - и старушка, поджав губы, входит во дворик, который уже и не дворик, а роскошный концертный зал Большого Кремлёвского Дворца. С двух с0торон, следом за старушкой, входят две шеренги дворцового караула с калашами, но в синих камзолах, разнообразный бомонд и музыканты. Зал озаряется свечами, уже электрическими. Кор ошалело стоит у створки и наблюдает, как рассаживаются в пустом зале международные гомики и два-три пришибленных скина, которые тут явно в меньшинстве, и теперь их ждёт три часа скрипичной музыки. Разговор на разных языках, преобладают скандинавские. Новые русские, жирные, с тоненькими девочками, снятыми специально для модного события, бурно обсуждают допущенную бестактность: на это модное событие нужно было снимать тоненьких мальчиков. Новые русские откупоривают пиво и начинают бухать.

Кор ходит между рядами, временами хватая со стола бутерброд, временами – подбирая мусор, временами – заводя изящную беседу об искусстве на английском или норвежском. Гомики и скины смотрят на него как на распорядителя и вообще чуть ли не топ-менеджера, охрана – как на иностранного гостя, иностранцы – как на особиста, новые русские – как на прислугу.

Коносценарий (5)

Публика не заполняет и десятой доли зала. Музыканты начинают играть, и Кор почти физически ощущает кислую мину Рионы и сконфуженность Тео, которые очень не любят разного рода культурных мероприятий, но не хотят этого показывать. Кор мысленно готовится к трём часам музыки, и, по мировым меркам, неплохой, однако хорошая музыка производит на Кора с его абсолютным слухом (не только во сне, но и в жизни) усыпляющее воздействие: чтобы пробудить Кора, нужны диссонансы, нужна борьба и ненависть, нужна картина, ещё не приведённая к гармонии. Только тогда Кор будет нужен и получит способность не спать на лекциях, и ещё много других способностей. Под звуки скрипки, играющей без погрешностей, Кор понимает, ЗАЧЕМ он пришёл сюда и участвует в этой бессмысленной беготне. Он наелся чужим фанатизмом и ненавистью, чужой отвагой, огненным самопожертвованием. Кору хорошо и правильно, Кор счастлив.

В этот момент скрипка обрывается: вторая часть фонограммы в суматохе исчезла. Кор замечает, что у музыкантов нет смычков, вернее, волоса на смычках. Издержки военного времени. Музыканты сконфуженно ретируются, но народ не обращает внимания. Геи рады, что выполнили свой гражданский долг и устороили международный скандал. Скины рады, что продрались, но остались целы и на свободе. Новые русские и прочий бомонд рады, что отметились на модном приёме. Налегают на огромный стол с закусками, незаметно приткнувшийся в углу огромного зала. Голос с грузинским акцентом: «Я уже говорил, прежде чем президенту две вилки дарить, нужно было на них клеймо своей фирмы поставить, а теперь что? Теперь ему уже не напомнишь!»

Кор подходит к девушке из высшего общества, на которую уже минут двадцать со смешанными чувствами пялится Риона: девушка чертовски неплоха, и вполне в её вкусе, но её шмотки явно интересуют Риону больше, и Рия закипает от зависти. «Извините, пожалуйста, мне нужно позвонить доимой! – подходит к ней Кор». – «Почему я?» - восклицает девушка. – «И кто за мобильник платить будет?» - Потому, что вы очень красивы, – говорит Кор ровным голосом, – а мне очень нужно позвонить, и за меня волнуются! Они не знают, что я в Москве». Слова уже не имеют значения, поскольку левой рукой Кор уже запускает гипноз «Доверие». Девушка протягивает Кору телефон, состоящий из… прозрачной оплётки для телефона, пустой внутри, с едва заметными кнопочками. Лазерная полноцветная голограмма проецируется на тонкую плёнку пластика, гиперпортативные аккумуляторы и антенна скрыты в ремешках и пряжке. Кор набирает номер. «Летящий, привет! Я задержусь. Что? В Эрмитаже или в Петропавловке? Не знаю. Тут и на Эрмитаж похоже, и на Петропавловку… Не знаю. Если будут звонить родные, передай, чтоб буду завтра вечером!» В этот момент Кор понимает, что спит, но чтоб его это остановило!

Риона боросает на девушку, обладательницу чудо-мобильника, страшный взгляд. Девушка его перехватывает. «Кор, держи мобилу и не выпускай, нам всё равно всем статьья грозит! – ласково, мыслями, транслирует Риона. Девушка мигом теряет интерес к Рионе, как будто успела прочитать телепатограмму и разочароваться в обоих. «Нет! – отвечает Кор. – Тебе не полезно, Риюшкин. Собирай здесь лесбиянок поприличнее, через час прорываемся наружу».

Киносценарий (6)

Зал рассыпается на биваки. Холодно, жгут ручки стульев, жалуются на голод. Кор вытаскивает из кармана пачку медовых мюслей, широким жестом, более достойным Теодора, протягивает их новым русским. В ответ Кору показывают на огромный стол, выжженный дочиста… Нет, почти дочиста: у стенки – штук пять коробок с овсяным печеньем, которым бомонд погнушался. Тео и Рия быстро ништякуются. Старушка с боровями сидит в первом ряду, читает при свече книгу на французском: леди их хорошего общества ничем не удивить. К девушке с мобильником подходит старуха и два шкафа в штатском, старуха уходит, шкафы остаются. Тео собрал гомиков поэстетичнее и скинов поприличнее, это уже отстроенная стая: Тео любит командовать. Кучкуются у дверей, ждут сигнала Кора. Девушки Рионы замыкают , так что со стороны кажется, что парней внутри строя и нет. Дверь открывается, и Кор ловит взгляд вошедшего особиста с лысинкой. Особист глядит на лысоватый костюм-тройку Кора и, видимо, принимает его за штатного сотрудника, кивает и проходит. Группа вырывается.

Коридоры, снова музейные. Бег. Группа рассредоточивается. Камера нарывается на ментов, те мгновенно принимают стойку Мэрфи и наводят на народ пистолеты. На середине комнаты остаются Тео, Рия и ещё какая-то девушка. Кор остаётся у косяка, но у него под мышкой появляется ещё полдюжины ментов (очень юных и наивных, курсантов, что ли?), тоже выставляющих вперёд пистолеты. Тео оборачивается к ним и , сгибаясь, прячется за спину Ри. Рия прячется за спину девушки, Девушка – за спину Тео. Секунд пять под дулами десятка чёрных, блестящих пистолетов идёт этот хоровод, потом народ, который кучкуется в зале, как будто прорывает: ещё десяток юношей и девушек, просто пришедших в музей или вчерашних, бросаются внутрь круга из стволов и принимаются кружиться в этом импровизированном хороводе.

Менты ошалело переводят пистолеты с одних на других, короткими рывками, на доли градусов. В круг влетают две девушки в инвалидных креслах и начинают кувыркаться через голову вместе с креслами, у них не разгибается поясница, они ходят и лежат так же, как сидят. Вот они строят звезду так, что когда одна на ногах, другая – у неё за спиной, и начинают кувыркаться в бешеном ритме. Остальная молодёжь, включая Тео и Рию, исчезает в одной из дверей. Кор стоит у косяка. Одна из девушек вылетает со сцены и, падая, пытается наконец разогнуться, безуспешно. Из противоположной двери выходит детина ростом под два тридцать, плотный, не заплывший жиром, но явно тоже с каким-то генетическим уродством. Улыбается нордической улыбкой (он швед, он был на концерте), достаёт из заднего кармана… шоколадку. Менты не стреляют, наоборот: бросаются на землю. Швед доедает шоколадку, комкает бумажку, бросает на пол. Бумажка попадает на загривок одному из ментов, те лежат, заломив себе самим руки на голову, как их учили. Швед и Кор выходят в одну из дверей, Кор довольно быстро отстаёт. Ему опять всё сошло с рук.

Киносценарий (окончание)

Дворик. Снова лето. Чёрная смородина, деревянный колодец (два ряда парадных окон с обеих сторон придают этому очарованию потёмкинскодеревенский оттенок), босоногие детишки в серо-белых сорочках с красной вышивкой. С колодца навстречу Кору поднимается девушка с мобильным телефоном, у неё длинные вьющиеся волосы, которых не было на концерте, и платье с вырезом 18 века, телефон - в руке. «Вы правду говорили, что я красива? – спрашивает она. – Я знаю, правду: я читаю мысли не хуже вас. Я – блаженная Ксения, здесь я главнее даже президента, но меня держат взаперти. А эта ваша террористка меня не убьёт?» – «Нет». – «Она так меня ненавидит! Я чувствую ненависть, и мне от неё плохо и неудобно. Вы ведь питаетесь ненавистью, игумен? Давайте жить вместе, чтобы Вы поучили пишу, а я – покой».

«Вы можете выбраться отсюда?» - «Нет. Меня считают основой русской духовности и берегут, чтобы меня не попортили. Показывают иностранным гостям, дипломатам… Я думала , вы террористы, которые пришли меня убить, надеялась… А вы посидели, послушали музыку и смотались». – «Но я же вернулся!» – «Я не могу бежать. Меня будут преследовать день и ночь, день и ночь, а мне нужно спать. Я тоже Ловец Снов, и тоже ем не в этом мире, а в том, где засыпаю. Я могла бы укрыться в городе Василь, но он далеко на юге, туда две недели пути пешком, а транспорта я боюсь, я к нему не привыкла ещё. И… мне слишком много народу придётся убить по пути, а я, кажется, разучилась, я из Питера. Бежать я пока не могу, но могу вывести Вас и Ваших людей, игумен». – «Если потребуется, вы можете укрыться в Монастыре, госпожа Ксения!» – Кор прикасается двумя пальцами – средним и указательным – к тыльной стороне ладони блаженной Ксении, и на коже ярким клеймом (полурубцом-полуожогом) расцветает Строберифедьльдская Роза. – «Игумен, спасибо, но я сейчас не побегу. Вы и так съели столько ненависти, что я месяц проживу здесь спокойно, а потом – ждите».

Ксения касается ворот (тем же жестом, указательный и средний). Створки распахиваются, но теперь там не анфилада комнат, через которые входили музыканты, а брусчатка площади, за ней – газон, за ним – речка и деревья, склонённые над водой, дальше – жилые небоскрёбы. Кор оглядывается и понимает, что ему нужно двигаться к ним, а он так плохо знает Москву…

Ночь с 27 на 28 мая. Сутки до экзамена. Сон.