![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
miiirЛето в триста одиннадцатом году от основания Лённигерде выдалось холодное, да не все знали, почему: под городом калитку в мёрзлый мир открыли, и оттуда холодом повеяло. И мигранты повалили, всех мастей. Темерийцы, реданцы, верденцы, цинтрийцы, нильфгаардцы, ельфы, низушки, краснолюды, дриады... По дороге многие друг дружку порезали, выясняя, кто мир их родной до Хлада довёл, но тысяч пятьдесят до Лённигерде живыми добрались и перезимовали. В мёрзлом мире остались только старики - да бобыль-краснолюд Эрион Хивай, что на руинах Окенфурта жил и ненужные бумаги собирал в память о жене, в Оксенфурте служившей, - или в надежде найти свою собственную "Фарсу о Треске", злую-презлую, в которой нелицеприятно описал всех королей, мир до Хлада доведших.
Видит как-то Эрион Хивай странные следы на снегу: трое не к калитке бредут, а от неё, к Оксенфурту. Странное дело. Неужто в том мире ещё хуже стало, чем в этом? Хуже уже, вроде бы, некуда...
Вышел Эрион к их костерку, честь честью представился, топор двуручный на землю положил, сосульки из бородищи вытряс, поприветствовал троих дхойне (кто бы удивлялся, что и это дхойне были!) Те оказались тёртыми калачами: не испугались, но за ножи взялись - видать, по привычке. Могли и не браться: Эрион сразу подметил, что движутся они плавно, как танцуют, стало быть - обученные бойцы, наёмники или бандиты.
Самого крупного из них Эрион сначала за краснолюда принял, по причёске, как на юге Махакама носили: волосы красной хной крашены и в гребень от лба до затылка выстрижены. Но - всё равно дхойне: вдвое краснолюда выше, и не то, что без бусин в бороде, - так и вообще без бороды. Второй был маленький, вёрткий, кучерявый, с видом приморского пирата-контрабандиста. Третий, самый серьёзный и молчаливый, в зелёном и с чёрной бородищей был: видать, горец, и, как все горцы, - неудачник.
Сел Эрион Хивай к костерку, страха не показал: когда против тебя три бывалых бойца, бояться поздно. Чернобородый Эриону хлеб протянул, откусил Эрион - а у хлеба мясо внутри. вёрткий какой-то травы в котле заварил, но встал позади Эриона - на всякий случай. Красноволосый больше друггих Эриона удивил: начал к нему на разных языках обращаться. Десять языков, двадцать языков, тридцать, сорок, пятьдесят... Два их них Эрион Хивай худо-бедно понял, но виду не подал, а на третьем, понятном ему, ответил. Всё , как есть ответил: что собрались славные короли и чародеи выяснять, кто славнее, и от этого земля на дхойнский рост вглубь промёрзла и родить хлеб перестала.
Из длинного разговора выяснил Эрион, что собеседники его - городские разбойники, из блаародных, которые до женитьбы вместе держатся, пустые дома занимают и там лихостью меряются, а в мёрзлый мир по важному делу пришли: тайные бумаги прятать. Дескать, в мире их закон вышел, Алич-Ныкданных по-ихнему, и после этого ныкданныха всех их к ногтю прижали. А воевал их город, Лённигерде, с Катером, за чужой антерес, как у блаародных принято. Города друг от друга очень далеко стояли, так что война к тому сводилась, что оба города крови не лили, а горожан чужих подкупали или обманывали. Было в Лённигерде двое чародеев, брат и сестра, Кор и Вэрка, они умели желания людей исполнять: любого человека кем угодно сделать могли, если правильно закажет. Вот и исполняли желания катерцев - в обмен на их тайную присягу лённигердцам. А желания на бумагах записывали, и набралось таких бумаг три тыщи, и не только про катерцев, но и про самих лённигердцев. Так что когда вышел этот Алич, бранно слово, Ныкданных, будь он неладен, собрали Кор и Вэрка бумаги и подговорили первых лённигердцев, кто к ним с желаниями обратился, спрятать бумаги поглубже, а лучше - не в этом мире. А тут как раз калитка открылась, да холодом повеяло, да беженцы повалили, - кто надо - заметили. А кого ещё было посылать, из первых, бумаги прятать? Джайлза, финансового гения, который цыганам помогал - и при этом умудрился задолжать цыганской общине? Или Тиннара Курруша, записного враля, который всем бахвалился, что на охоте оленя с вишней между рогами подстрелил? Или Горена из Горницы, который сумчатых крыс разводит да почтовому делу обучает, чтобы сумки не пустовали? Ясно, что таким важное дело не доверишь. Вот и отправили троих самых надёжных: Никоса Какиса, кучерявого, Махмуда Худиева, бородатого, и Старого Крога, у которого в том мире в заложницах дочка осталась, маленькая Нольвенн Кроговна, умная, добрая и к языкам способная, вся в отца. Вот они и отправились. И если он, Эрион Хивай, всё равно в этом мире живёт или помирает, гостям без разницы, не подрядился бы он за два мешка хлебов с мясом эти бумаги подальше утащить, да и закопать под башней Оксенфурта, раз он и так все бумаги там закапывает? Потребуется - заберут, а так идти дальше - неохота, башня издалека видна - да идти к ней по мёрзлой земле двое суток неохота. И небезопасно, раз тут ещё не все повымерзли.
Покивал Эрион Хивай: не первый раз к нему с такими предложениями обращались. Сказал, что подумать надо, а к утру сообщит, что решил. Встал, ноги размял, топор с земли поднял, пошёл дерево валить, чтобы кострё пожарче сделать. Что ему? он в подземных копях скрип свай слышит, не то, что разговор дхойнский за пятьдесят шагов. А дхойне стали что-то обсуждать, чуть ли не бранясь. Что можно обсуждать? Ясно: его, Хивая, судьбу. Доверять ли бумаги ему - или его прорешить, а бумаги запрятать. Крог (имя у него всё-таки каснолюдское, Крооги и Гооги и в Махакаме встречались) явно уговаривал краснолюда использовать, Никос с ним спорил (дескать, не слишком ли опасно живого свидетеля оставлять?), а Махмуд помалкивал и обдумывал, не послать ли Эриона с бумагами и не убить ли его по возвращении, как за едой придёт? А о чём ещё можно так спорить, так молчать и так думать? Тут и толмачём быть не надо. А в свёртке - три тысячи бумаг, и на каждой из них - чьё-то заветное желание. Три тысячи, подумать только: целый город с ярмаркой! А что желания не выполнены, так это ерунда: люди всё равно становятся теми, кем захотят, хоть с помощью чародеев, хоть без. Даже дхойне рано или поздно собой становятся, если дожить успеют. И что много лет прошло, тоже не беда: они уже успели стать теми, кем хотели. Отстоялись, бранно слово, и состоялись. Это же какой работорговый рынок открыть можно, если про три тысячи мастеров знать, в чём они мастера!!! Это же власть, какой и у темерийского короля нет!
Старого Кроога сразу стволом придавило, ибо убивать надо не того, кто к тебе меньше расположен, а самого сильного. Никос вертлявый и Махмуд вдвоём ещё и могли бы краснолюда одолеть, даром что с ножами против топора, но Никос струхнул и наутёк пустился. Махмуд крепок оказался, но с краснолюдами драться не привык: краснолюды шире вдвое да ниже вдвое же, подрубил ему Хивай ногу, подождал, когда Махмуд из сил выбьется, и горло перерезал. Сразу за Никосом не погнался, бумаги с собой взял, только потом по следу пошёл. К рассвету настиг: тот из сил выбился и замёрз насмерть, никак жил - никак и помер.
Закопал беспутный Эрион Хивай Никоса там, где нашёл, а Махмуда - у костерка, а вот старого Кроога на всякий случай похоронил, как следует: вдруг тот всё-таки краснолюд на четверть, раз с таким красным гребнем и с таким краснолюдским именем? Бумаги осмотрел: те были тонкие, папирные, мелкомолотые и без водяных знаков. Да что без знаков? Даже и без вержеров! Видать, тёмными делами занимались эти маги, раз бумагу не клеймили, как у приличных мастеров принято! А прочитать надписи без толмача - не диво: найти в ихнем Лённигерде за калиткою маленькую Нольвенн, к языкам способную, рассказать, как хоронил он на ледяной пустоши её отца, зарезанного какой-то правой сволочью (таковой Эрион Хивай, пусть и с натяжной, и сам являлся) и посулить ей по серебряку за каждую переведённую бумагу: сироте до старости дела хватит. Это ж надо же подумать: три тысячи душ, три тысячи бумаг! Город, как есть крупный город... С ярмаркой...
Взвалил Эрион Хивай бумаги на плечи, из скарба убитых только хлеба с мясом внутри взял - и пошёл Лённигерде покорять.
А было в Лённигерде не три тысячи жителей, как в небольших городках, и не пять, и не десять, и не пятнадцать. И не пятьдесят, как всех беглецов набралось, и не сто, как в последнюю войну погибло, и не пятьсот, как при бегстве полегло, и не мильён, как при Хледе помёрзло. Было в Лённигерде пять мильёнов жителей по официальной переписи, которой никто всё равно не верит, а по чести - так и все десять мильёнов...
Видит как-то Эрион Хивай странные следы на снегу: трое не к калитке бредут, а от неё, к Оксенфурту. Странное дело. Неужто в том мире ещё хуже стало, чем в этом? Хуже уже, вроде бы, некуда...
Вышел Эрион к их костерку, честь честью представился, топор двуручный на землю положил, сосульки из бородищи вытряс, поприветствовал троих дхойне (кто бы удивлялся, что и это дхойне были!) Те оказались тёртыми калачами: не испугались, но за ножи взялись - видать, по привычке. Могли и не браться: Эрион сразу подметил, что движутся они плавно, как танцуют, стало быть - обученные бойцы, наёмники или бандиты.
Самого крупного из них Эрион сначала за краснолюда принял, по причёске, как на юге Махакама носили: волосы красной хной крашены и в гребень от лба до затылка выстрижены. Но - всё равно дхойне: вдвое краснолюда выше, и не то, что без бусин в бороде, - так и вообще без бороды. Второй был маленький, вёрткий, кучерявый, с видом приморского пирата-контрабандиста. Третий, самый серьёзный и молчаливый, в зелёном и с чёрной бородищей был: видать, горец, и, как все горцы, - неудачник.
Сел Эрион Хивай к костерку, страха не показал: когда против тебя три бывалых бойца, бояться поздно. Чернобородый Эриону хлеб протянул, откусил Эрион - а у хлеба мясо внутри. вёрткий какой-то травы в котле заварил, но встал позади Эриона - на всякий случай. Красноволосый больше друггих Эриона удивил: начал к нему на разных языках обращаться. Десять языков, двадцать языков, тридцать, сорок, пятьдесят... Два их них Эрион Хивай худо-бедно понял, но виду не подал, а на третьем, понятном ему, ответил. Всё , как есть ответил: что собрались славные короли и чародеи выяснять, кто славнее, и от этого земля на дхойнский рост вглубь промёрзла и родить хлеб перестала.
Из длинного разговора выяснил Эрион, что собеседники его - городские разбойники, из блаародных, которые до женитьбы вместе держатся, пустые дома занимают и там лихостью меряются, а в мёрзлый мир по важному делу пришли: тайные бумаги прятать. Дескать, в мире их закон вышел, Алич-Ныкданных по-ихнему, и после этого ныкданныха всех их к ногтю прижали. А воевал их город, Лённигерде, с Катером, за чужой антерес, как у блаародных принято. Города друг от друга очень далеко стояли, так что война к тому сводилась, что оба города крови не лили, а горожан чужих подкупали или обманывали. Было в Лённигерде двое чародеев, брат и сестра, Кор и Вэрка, они умели желания людей исполнять: любого человека кем угодно сделать могли, если правильно закажет. Вот и исполняли желания катерцев - в обмен на их тайную присягу лённигердцам. А желания на бумагах записывали, и набралось таких бумаг три тыщи, и не только про катерцев, но и про самих лённигердцев. Так что когда вышел этот Алич, бранно слово, Ныкданных, будь он неладен, собрали Кор и Вэрка бумаги и подговорили первых лённигердцев, кто к ним с желаниями обратился, спрятать бумаги поглубже, а лучше - не в этом мире. А тут как раз калитка открылась, да холодом повеяло, да беженцы повалили, - кто надо - заметили. А кого ещё было посылать, из первых, бумаги прятать? Джайлза, финансового гения, который цыганам помогал - и при этом умудрился задолжать цыганской общине? Или Тиннара Курруша, записного враля, который всем бахвалился, что на охоте оленя с вишней между рогами подстрелил? Или Горена из Горницы, который сумчатых крыс разводит да почтовому делу обучает, чтобы сумки не пустовали? Ясно, что таким важное дело не доверишь. Вот и отправили троих самых надёжных: Никоса Какиса, кучерявого, Махмуда Худиева, бородатого, и Старого Крога, у которого в том мире в заложницах дочка осталась, маленькая Нольвенн Кроговна, умная, добрая и к языкам способная, вся в отца. Вот они и отправились. И если он, Эрион Хивай, всё равно в этом мире живёт или помирает, гостям без разницы, не подрядился бы он за два мешка хлебов с мясом эти бумаги подальше утащить, да и закопать под башней Оксенфурта, раз он и так все бумаги там закапывает? Потребуется - заберут, а так идти дальше - неохота, башня издалека видна - да идти к ней по мёрзлой земле двое суток неохота. И небезопасно, раз тут ещё не все повымерзли.
Покивал Эрион Хивай: не первый раз к нему с такими предложениями обращались. Сказал, что подумать надо, а к утру сообщит, что решил. Встал, ноги размял, топор с земли поднял, пошёл дерево валить, чтобы кострё пожарче сделать. Что ему? он в подземных копях скрип свай слышит, не то, что разговор дхойнский за пятьдесят шагов. А дхойне стали что-то обсуждать, чуть ли не бранясь. Что можно обсуждать? Ясно: его, Хивая, судьбу. Доверять ли бумаги ему - или его прорешить, а бумаги запрятать. Крог (имя у него всё-таки каснолюдское, Крооги и Гооги и в Махакаме встречались) явно уговаривал краснолюда использовать, Никос с ним спорил (дескать, не слишком ли опасно живого свидетеля оставлять?), а Махмуд помалкивал и обдумывал, не послать ли Эриона с бумагами и не убить ли его по возвращении, как за едой придёт? А о чём ещё можно так спорить, так молчать и так думать? Тут и толмачём быть не надо. А в свёртке - три тысячи бумаг, и на каждой из них - чьё-то заветное желание. Три тысячи, подумать только: целый город с ярмаркой! А что желания не выполнены, так это ерунда: люди всё равно становятся теми, кем захотят, хоть с помощью чародеев, хоть без. Даже дхойне рано или поздно собой становятся, если дожить успеют. И что много лет прошло, тоже не беда: они уже успели стать теми, кем хотели. Отстоялись, бранно слово, и состоялись. Это же какой работорговый рынок открыть можно, если про три тысячи мастеров знать, в чём они мастера!!! Это же власть, какой и у темерийского короля нет!
Старого Кроога сразу стволом придавило, ибо убивать надо не того, кто к тебе меньше расположен, а самого сильного. Никос вертлявый и Махмуд вдвоём ещё и могли бы краснолюда одолеть, даром что с ножами против топора, но Никос струхнул и наутёк пустился. Махмуд крепок оказался, но с краснолюдами драться не привык: краснолюды шире вдвое да ниже вдвое же, подрубил ему Хивай ногу, подождал, когда Махмуд из сил выбьется, и горло перерезал. Сразу за Никосом не погнался, бумаги с собой взял, только потом по следу пошёл. К рассвету настиг: тот из сил выбился и замёрз насмерть, никак жил - никак и помер.
Закопал беспутный Эрион Хивай Никоса там, где нашёл, а Махмуда - у костерка, а вот старого Кроога на всякий случай похоронил, как следует: вдруг тот всё-таки краснолюд на четверть, раз с таким красным гребнем и с таким краснолюдским именем? Бумаги осмотрел: те были тонкие, папирные, мелкомолотые и без водяных знаков. Да что без знаков? Даже и без вержеров! Видать, тёмными делами занимались эти маги, раз бумагу не клеймили, как у приличных мастеров принято! А прочитать надписи без толмача - не диво: найти в ихнем Лённигерде за калиткою маленькую Нольвенн, к языкам способную, рассказать, как хоронил он на ледяной пустоши её отца, зарезанного какой-то правой сволочью (таковой Эрион Хивай, пусть и с натяжной, и сам являлся) и посулить ей по серебряку за каждую переведённую бумагу: сироте до старости дела хватит. Это ж надо же подумать: три тысячи душ, три тысячи бумаг! Город, как есть крупный город... С ярмаркой...
Взвалил Эрион Хивай бумаги на плечи, из скарба убитых только хлеба с мясом внутри взял - и пошёл Лённигерде покорять.
А было в Лённигерде не три тысячи жителей, как в небольших городках, и не пять, и не десять, и не пятнадцать. И не пятьдесят, как всех беглецов набралось, и не сто, как в последнюю войну погибло, и не пятьсот, как при бегстве полегло, и не мильён, как при Хледе помёрзло. Было в Лённигерде пять мильёнов жителей по официальной переписи, которой никто всё равно не верит, а по чести - так и все десять мильёнов...
