ПАУКОВЫ ЗАПИСКИ

- Пауковы записки, - нерешительно произнёс сканер.
- Чаво?
- Пауковi записки Киiвського державного унiверситету iм. Т. Г. Шевченка… - произнёс сканер уже твёрже, с явным акцентом.
- Ну, так бы раньше и сказал! – ответил я, переправляя начальную «П» на «Н».

Неканонические зарисовки. Башни.

Они строят башни. Башни нужны для того, чтобы добраться до неба и Бога. Кого-то питает ненависть к Нему, кого-то – любовь. Между ними нет разницы. Важно лишь то, хватит ли этого чувства, чтобы продолжать строить свою башню всю свою жизнь. Многие прекращают строить, но кто-то продолжает. Строящие срастаются со своей башней, переставая думать обо всём, кроме неё. Всё, что нельзя положить камнем в её стену, теряет для них смысл. Из всего – из птичьих трелей, из воды в пресном озере, из удара клинком или взгляда девушки, - они делают камни, только камни, способные лечь в стены башен. Многие прекращают строить, но кто-то продолжает. Кто-то строит башни с рождения, кто-то начинает лишь под старость. Между ними нет разницы. Важно лишь то, хватит ли им упорства продолжать строительство до своего последнего дня. Они строят башни.

В последний миг своей жизни строители осознают, что у них не осталось ничего, кроме башен. Ничего, кроме пустых серых камней, на которые строители разменяли свою жизнь, которая могла быть столь же красочной, что и жизни других людей, остановившихся на двух этажах с маленькой мансардой Строители достойны жалости. В последний момент, момент отчаяния, каждый из них всё ещё может проклясть свою башню и броситься с последнего этажа, растянув последний миг бытия, и этот миг стоит миллиона мгновений тех, кто остановился на первых двух этажах. Строители достойны жалости и уважения. Совсем немногие тратят даже свой последний миг, тупо цепляясь за холодные камни своих башен. Строители достойны уважения: в последний момент своей жизни они понимают, что у них не осталось ничего, кроме башен.

Чем выше поднимаются башни, тем ближе строители к Богу. Не потому, что Бог высоко на небе (глупо думать об этом, и все строители, без сомнения, глупцы) но потому, что строительство башни постепенно превращает каменщиков в подобие Бога (глупо желать превратиться в Бога, и все строители, несомненно, глупцы). Они считают, что строят башни, но на самом деле строят себя, строят себя из всего, что попадается под руку: из птичьих трелей, из воды в пресном озере, из удара клинком или взгляда девушки (глупо, владея этим, становиться Богом, и все строители, без сомнения, глупцы). Хотят они того или нет, замечают ли они это или нет, но чем выше поднимаются башни, тем ближе строители к Богу.

В последний миг своей жизни строители понимают, что у них не осталось ничего, кроме башен. Те, кто не использовал этот миг, больше никогда не наверстают его. Они остаются в пустоте, до которой всю жизнь стремились дотянуться. Строители достойны жалости и уважения, уважения и жалости. Те, кто любил Бога, понимают, что его не за что было любить. Те, кто ненавидели Бога, прощают ему всё, почувствовав себя в такой же пустоте, как и он. И все понимают, что должны творить мир заново, посреди полной пустоты, но из чего? Неужели из своих башен, которые они складывали всю жизнь? Неужели они должны разрушить эти башни собственными руками? Не предавшие свои башни в последний миг достойны уважения и жалости, жалости и уважения. В первый момент творения творцы осознают, что у них не осталось ничего, кроме башен.

Они разрушают свои башни, разбирают их по крупицам, рассыпают в пыль. Их башни – это они сами; они знают, что разрушают самих себя. Но что остаётся богам, достойным жалости и уважения, которые не истратили на себя даже свой последний миг? Им остаётся творить новые миры из своих башен, одушевлённых, живых башен, тёплых и шершавых на ощупь в полной пустоте. Ведь в этих камнях, в их пустой полноте, осталось всё необходимое, чтобы творить миры, один прекраснее другого. И горе тем, кто не превратил в камни всё, что подвернулось под руку: птичьи трели, воду в пресном озере, удар клинком или взгляд девушки, ибо в их мире не будет ничего такого, что они когда-то не превратили в камень. Боги раздают себя по крупицам, и в их пустой полноте рождаются новые миры, люди которых тоже начинают строить башни. Боги жестоки к строителям, но их нельзя судить строго: боги тоже должны как-то рождаться. И глядя, как в новом мире, ростками любви и ненависти к ним, возникают новые башни, творцы с лёгким сердцем разрушают свои башни, разбирают их по крупицам, рассыпаясь в пыль.

Вопрос.

- Я вот думал: как будет выглядеть ваша собака, когда вы решите её завести?
- Мы вряд ли заведём собаку. Скорее - Кошку. Кошка – это партнёр, а собака – подчинённый, так что для нас…
- Спасибо. Ты уже ответил на вопрос, который я так и не задал.

Рыбаки.

Первая ария Вэрки:
- Это я, значит, «губой страдаю»? Верхней? Но ты пойми, мне действительно не нравятся люди, которыми ты себя окружил. Они явно не понимают, чего ты от них хочешь добиться, и вряд ли ты дождёшься от них помощи, когда она тебе понадобится. Если ты что-то надеешься построить вместе с людьми, которые тебя не понимают или на которых ты не можешь положиться, - не удивляйся, что все твои начинания пойдут прахом.


Вторая ария Вэрки:
- А кому Он должен был проповедовать? Фарисеям? Фарисеи стали бы спорить, ловить Его на мелких несоответствиях Закону, поучать… Они бы не стали у Него учиться, понимаешь? И поэтому он собрал неотёсанных простолюдинов, рыбаков и мытарей, которые были способны воспринять то новое, что Он нёс. Если и не понять, то запомнить и передать дальше тем, кто, быть может, поймёт…
- Вэрка, но ведь ты двадцать минут назад говорила то же самое обо мне: я, мол, собрал людей недостойных, которые не понимают и отрекутся… Ты как-нибудь определись в оценках…
- Так это же Христос! А я говорила про тебя и твоих людей. Меня, собственно, и взбесило то, что ты поступаешь так же, как Он. Но ты же – не Христос! Какое право ты имеешь поступать так же, как Он, и при этом ещё на что-то надеяться???

Как я уже говорил, Вэрка признаёт слово «копирайт», которого я не признаю. Но только сейчас я понял, до какой степени она признаёт это понятие!

Огненный Ангел. Эпиграф.

Для того чтобы размазать по ограде Владычицу Вышек, Вэрке потребовалось два слова: «Чёрный Обелиск». На Ренату Вэрка потратила десятка три слов:

- Знаешь, что мне больше всего понравилось в «Огненном Ангеле» Брюсова? Поведение этого чувака, повествователя; Рупрехта. Он же с такой серьёзностью изучает всякую… всякую ерунду: книжечки, каббалистику, заклинания, сложности всякие – всё, что хоть как-то связано с Ренатой. А когда он действительно сталкивается с самым страшным, – настоящим и при этом предельно простым! – Рупрехт его В УПОР не замечает. Просто не видит! Помнишь Фауста и Мефистофеля? Для Рупрехта они так, два шарлатана. А Фауст – такой вот придумщик, который сам всё придумал…

Валиант фон дер Синндерштейн. Эпиграф.

Виктор, сочиняющий последнее время всё больше баек, рассказал мне историю про рыцаря и миннезингера Валианта фон дер Синндерштейна:

«Валиант фон дер Синндерштейн путешествовал из замка в замок, и везде, где бы он ни останавливался, поносил в своих сатирах римских пап. Но это ещё полбеды: в своих канцонах Валиант фон дер Синндерштейн воспевал как свою Даму не одну из благородных, а какую-то простолюдинку, которой он никогда не видел. Понятно, что его ненавидели не только гвельфы, державшие сторону пап, но и все без исключения благородные дамы, принимавшие его канцоны как личное оскорбление. Зато многие простые девушки украдкой вздыхали и проливали слезу, и почти каждая была уверены, что Валиант фон дер Синндерштейн посвящал свои канцоны именно ей.

Разумеется, Валиант фон дер Синндерштейн скоро снискал себе дурную славу. Его радушно принимали, чтобы проверить, правдивы ли слухи о нём, и с треском выставляли сразу же, как убеждались в правдивости слухов. Когда его выставили из одного замка в северной Италии, некая крестьянка, которой он ни разу не заметил, повесилась от горя, что никогда больше не увидит его; а может быть и просто так повесилась. Слух об этом, преувеличенный врагами Валианта фон дер Синндерштейна, настиг миннезингера на пути в Германию. Тот понял, что это, наверное, и была его Дама, вернулся, разыскал могилу крестьянки, которой никогда не видел, и закололся там при большом стечении простолюдинов; местный священник похоронил обоих внутри церковной ограды. Но важно не это.

Когда Папа Римский узнал о смерти Валианта фон дер Синндерштейна, он весьма обрадовался, когда же узнал о нелепых обстоятельствах этой гибели – рассмеялся так, что многие испугались за здоровье понтифика. Когда Папа вошёл в собор Святого Петра, чтобы лично предать анафеме своего недруга, крестьянку и священника, похоронившего их по-христиански, его по-прежнему душили приступы дикого хохота. Говорят, что понтифик три раза пытался прочитать анафему, но три раза откладывал свечу и книгу, поскольку ему не удавалось сдержать смех. Так Валиант фон дер Синндерштейн избежал проклятия и попал в Святый Рай, где, наверное, продолжил поносить римских пап и воспевать крестьянку, которую не заметил, наверное, даже там.