Фотоаппарат. Сон.

Подробностей сна не помню. Помню, несколько раз просыпался и думал, не записать ли эти подробности, но каждый раз решал, что улов того не стоит, и засыпал снова. Яркий эпизод был только один.

Какой-то сибирский город, куда я пришёл по трассе из Иркутска. Серо-деревянный цвет; даже грязь на улицах сухая, но в пыль не рассыпающаяся. Сумерки. Мне нужно выспаться у кого-то из знакомых и ехать дальше, в Москву. (Доктор, мне даже во сне хочется выспаться. Это опасно?)

Меня приводят к какому-то общему знакомому, широкоплечему и бородатому. Тот придирчиво рассматривает мою снарягу, пытается перепаковать рюкзак. Берёт в руки мой японский фотоаппарат, вынимает батарейки, проверяет заряд, зажимая их между указательным и большим пальцами. Потом заправляет батарейки внутрь и с тихим бормотанием («Сейчас мы получше сделаем, я этих японцев хорошо знаю, ещё с той войны…») разминает правый край фотоаппарата, как пластилин.

Я вижу, как батарейки уходят внутрь, их уже не достать. Сам корпус становится мягким и живым, нагревается и начинает дышать. «А как же его заряжать?» - «Минутку». Сбоку высовывается хвостик – штепсель, вставляемый в розетку. Оглядывается, принюхивается и, не почуяв тока, уходит обратно. «Всё?» - «Минутку. Сейчас будет самое главное. Я этих японцев знаю…» Вокруг объектива высовывается штук двенадцать, если не двадцать, острых десятисантиметровых игл, торчащих во все стороны. Иглы постепенно удлиняются.

Мастер возвращает фотоаппарат с чёрными иглами-шипами мне. «Зачем они?» - спрашиваю я. «Пригодится! - довольно ухмыляется мастер. – На трассе опасно: мало ли что может случиться!»

Фольклор. Делопроизводство.

Почему во всех народных песнях признание в любви оформляется как заявление в суд: иссушила, мол, приворожила, мол, с той поры, как разлучились мы с тобой, потеряла я здоровье и покой, на щеках поблекли алые цветы, подпишите протокол, пожалуйста, товарищ лейтенант!

Это особенность только славянского фольклора – или нет?