miiir | (no subject)

К этому: http://www.livejournal.com/users/golishev/381567.html?thread=7569791#t7569791

Голышев был одарён врождённым чувством прекрасного. Во время школьных занятий он часами разглядывал прохожих за окном, и в лице каждого для Голышева сквозило что-то прекрасное, неземное. В правильных линиях подбородков своих друзей, в математически точных округлостях их черепов он угадывал гармонию, присущую всей Земле, над которой четырьмя закрученными лучами разгорается их алое солнце.

Что-то изменилось. Голышев почувствовал это сразу же, как покинул школьную скамью. Всё меньше было на улицах правильных, соответствующих стандартам лиц, всё чаще вылезали из подворотен мерзкие жидовские хари с горбатыми стрельчатыми носами, распущенными по плечам кудрями и остроконечными ушками, непропорциональных, карикатурных, уродливых... Однако страшнее всего в чужаках были глаза, один взгляд которых отрезвлял русского человека на трое суток вперёд.

«Откуда их взялось столько?» - думал Голышев, не находя ответа. Однако думать было поздно, нужно было драться. В одиночку, с гроздью фотокамер отважный художник преградил путь жидовской колонне и начал стрелять, снимая каждой вспышкой фотокамеры по пять-десять врагов. «Кто, если не я?» - думал он, нажимая на гашетку. Однако чужие отреагировали странно: рассыпались широким, уязвимым полукругом и начали позировать, строя страшные рожи, а потом даже предложили потерявшему надежду на спасение герою флягу с алой жидкостью, от которой Голышев человеколюбиво отказался.

«Почему эти уроды не сопротивлялись?» - думал Голышев, вырезая фотографии и выкладывая их в Сеть. – «Неужели они не понимают, что русские люди, увидев их уродство, единым ударом сметут эту нечисть с лица Земли?»

«Друзья!» - призывал Голышев со всех дисплеев. – «Смотрите, какие они уроды! Я соскрёб их лица, смотрите и показывайте другим! Можете брать их даже на юзерпики! Чем больше русских увидит их мерзость – тем ближе возрождение!»

Друзья радостно разобрали картинки. На этот раз жиды откликнулись. Один из старцев Синедриона, Скайсир, тёмным и запутанным языком призвал Голышева одуматься и предложил его друзьям немедленно сдаться властям. Голышев порылся в словаре русского мата (с детства он, обладая чуткой душой художника, не матерился, но жизнь заставляла), обложил старца трёхэтажным матом.

Другой старец, раввин Элиша, разразился угрозами ещё более смутными : «Не боитесь ли вы запачкаться, молодой человек? Не боитесь инфецироваться уродством тех, с кем Вы связались?» Голышев разразился смехом и ещё более усилил в Фотошопе черты старика, разослав новую порцию юзерпиков на все рабочие окраины.

Третьей была Лея, совсем ещё юная девушка, однако тоже считавшаяся одной из старух Синедриона. «Приношу свои извинения, милый Голышев, - написала она, - за слова и поведение Скайсира и Элиши. Они уклонились от генеральной линии, вы больше не увидите и не услышите их. Я же, со своей стороны, ценю ваш талант и прошу обработать и подарить и моё лицо». К файлу была приложена фотография, от уродства которой захватывало дух, однако отвести глаза от овального лица с завитками ушей и волос было невозможно, и Голышев поставил её на свой юзерпик даже не редактируя.

Друзья посмеялись, и лишь одно письмо Голышева насторожило. «Когда Вам станет не смешно, вы можете обратиться ко мне, - писал некий Кор. Я расскажу вам о Плане, о котором проболталсась Лея – у меня с ней давние счёты». Голышев отправил письмо маразматика в корзину: триумфаторы не знают печали, а Голышев переживал триумф: все его френды – несколько сотен – перерядились в жидовские обличия, забросив все остальные свои юзерпики.

Как ни странно, бешеная популярность снимков Голышева волны народного возмущения не вызвала. Единственным её последствием было то, что Голышева стали узнавать на улице и зазывать пить пиво. Однако намётаный глаз триумфатора различал в своих прежних друзьях какую–то странную перемену: то завьётся волосок, то вскочет прыщик на носу, то краешки ушей внезапно заострятся. Постепенно смолкал бодрый блатняк, уступая место жутковатым сефардическим напевам, и водка превращалась в тягучее вино, пахнувшее виноградом, как церковный кагор.

«Эпидемия!» - додумался Голышев. – «Надо поднять народ и изолировать уродов, пока они не заразили всех моих друзей!» Слова бешено популярного Голышева приняли на ура, а его идею – разделить посуду на чистую и нечистую, очищать её огнём и водой, не смешивать мясное с молочным и так далее – на лету подхватывали и претворяли в жизнь.

Каждый день Голышев видел маски друзей во френд-лентах, но в каждую реальную встречу его друзья были всё больше похожи на изображения их виртуалов. «Да что ты! – смеялись друзья, с которыми он делился своими опасениями. Это же смешная игра! Ты же сам придумал!» Тогда Голышев набрал номер и сказал: «Кор, я готов. Мне уже не смешно. Мне страшно».

«Поймите, - отвечал старик, - это не отдельный народ. Они меняют свой облик и видоизменяют лица других. Вы стали всего лишь послушным инструментом в руках Чужих, готовых колонизировать Землю, использовав убедительную силу Ваших картин! Скайсир и Элиша предупреждали Вас, но где они теперь?»

«Мне нужна встреча! – сказал Голышев. «Завтра, на Патриарших» - ответил Кор. Голышев явился на встречу за час, но, увидев рослого парня с изысканным женским лицом с его картины, поспешил ретироваться: он понял, что последний союзник пережил ту же самую метаморфозу. Голышев почти не удивился, когда обнаружил утром в зеркале отражение уродливо-прекрасной женской головки с бритыми бакенбардами и макушкой и завитками слёз на сложных кривых щёк и скул.

Победившие Чужие поставили монументальный памятник Голышеву: руки художника лежат на мыши и клавиатуре, с руки свисает фотоаппарат со вспышкой и дешевая цифровая мыльница, лицо поднято к небу, глаза же – глаза юной безобразной девушки, по-прежнму устремлены ввысь, к звёздам, и частые слёзы чертят неправильные завитки на щёках.