Память.

[miiir]

Широкоплечая фигура в чёрном спешивается и медленными шагами пересекает муравьиную тропку. Муравьи торопятся, переползая порой даже по ногам странника в чёрной одежде. Он вряд ли обращает на них внимание. Более того: каждый из муравьёв, поднявшийся на чёрный сапог и спустившийся с него, вряд ли замечает, что странник успел сделать широкий шаг.

Ели надёжно закрывают фигуру от солнца. В ельнике видны только ослепительно белые чётки в руках паломника, вся же остальная его одежда ни на волос не отступает от траурного канона. Странник угрюм и слегка медлителен, он явно собирается с силами перед важным событием или потрясением.

Взгляд странника скользит по старой, ещё итальянской кирпичной кладке. Где-то здесь – могила, особенно дорогая его сердцу. Он знает, под этими стенами могила уже успела зарасти мхом за последние полвека. Но паломник знает и то, что не далее как три дня назад видел того, кому предназначена могила, живым и крепким, более того – сердечно прощался с Ним.

Взгляд останавливается. Шорох муравьиных лап стихает, тонет в плеске неглубокого ручейка. Здесь – вечная тишина. Здесь – могила того, кому Виктор (странника зовут именно так) обязан почти всем в своей жизни. Своим детством. Куском своего отрочества. Пробуждением, посвящением. Даже крыльями. Десятки сверстников Виктора тоже обязаны Ему всем, хотя и не привыкли замечать этого.

Странник не бросается на камень с глухими рыданиями, нельзя: заметят неподвижные, как изваяния, стражники, схватят под чёрны руки, пронзят чёрную ткань плаща сверкающими на солнце лезвиями… Нет. Просто стоять, склонив голову, и беззвучно плакать на могиле, где по кирпичу медными буквами выложено одно из Его имён. Наверное, жителям метрополии легче оттого, что они каждый день ходят мимо Его могилы.

На могиле под стеной – тусклая кириллическая надпись «ЛЕНИНГРАД».