Благотворительность.
Jun. 6th, 2005 01:23 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
miiirКогда с Алого побережья потянулись вереницы беженцев, Король впервые серьёзно забеспокоился. Он знал о том, что флот королевства, граничившего с его землёй, разметало бурей, но это событие сначала показалось ему благословением богов, точно таким же, как и рождение его долгожданного сына, наследника державы: ведь Алые жили пиратством, досаждая и его стране.
Только к весне Король осознал, что его держава погибла вместе с Алым флотом давних врагов. В их стране, почти лишённой пахотных земель, люди жили только рыбной ловлей, контрабандой и морским разбоем. После потери Красного флота семьи морских разбойников, лишённые средств к существованию, снялись с места и двинулись на восток.
На запад путь им был закрыт: светловолосые и синеглазые люди с ослепительно белыми зубами, строившие крепости к западу от Алого побережья, не выносили запаха рыбы, нищеты и нечистой совести, а потому с молитвой предавали огню женщин и детей, спускавшихся с Алых скал. Уже через месяц остатки пиратских семей потеряли всякую надежду прорваться на запад и двинулись к границам державы Короля, где люди жили беднее и тоже пахли рыбой, а потому если не привечали беженцев, то, по крайней мере, не травили их псами. Этого оказалось достаточно.
Грязные, оборванные женщины и дети толклись на дорогах и площадях, побирались и воровали, а иногда, набравшись сил от отчаяния, даже и грабили подданных Короля. В сёлах же было гораздо хуже: беженцы разрывали огороды и ели недавно посаженный гнилой картофель, что грозило голодом уже к осени. Мало того: беженцы принесли с собой эпидемии, справиться с которыми можно было лишь истребив всех детей поголовно.
В довершение всех бед светловолосый посол объявил Королю, что его держава стала рассадником бедности и зла, а значит – опасностью для самих белозубых. Посол дал понять, что при всём уважении к своим бывшим союзникам против Красного флота светлоглазые не остановятся перед интервенцией в том случае, если к следующей весне Король не уничтожит беженцев своими силами.
Король чувствовал кончиками волос, как шепчутся за его спиной лорды. Он видел, как дрессировали ловчие псов. Он видел, как в деревнях загодя стаскивали рухлядь к перекрёсткам дорог, готовя спасительные костры. Король понимал, что избивать беженцев нужно прямо сейчас, иначе через полгода даже столь жестокие меры не спасут его землю. Король знал, что ни один из его подданных не укорит монарха, если тот первым во время охоты подденет на пику одного из оборванцев, дав тем самым сигнал к спасительному избиению. Но Король знал и то, что ему не нужны будут ТАКИЕ подданные.
В день рождения наследника Король призвал людей к милосердию. Он говорил о том, что если каждый возьмёт в свой дом хотя бы одного беженца, то общей гибели удастся избежать. Ответом ему было безмолвие, и король понял, что уже не имеет власти над своей страной. Даже коронация наследника, обещавшая в другие дни ещё пятьдесят лет мира и спокойствия, не имела теперь никакого значения. Лорды всё чаще увивались вокруг юного королевича, комично пытаясь снискать расположение дитяти сластями или диковинными игрушками, не производившими, правда, на несмышлёныша никакого впечатления. Короля же, казалось, никто больше не замечал.
Король не был плохим отцом, но Король был королём. Самые верные из его сподвижников, – а таких осталось не более десятка, – советовали отравить младенца, чтобы у народа не было двух королей на выбор. Но Король понимал и то, что после этого ему будет мерзко даже говорить с последними людьми, которые желали ему блага.
Он ничего не сказал даже Королеве. Он сам вынес сына в поле плаща по тайному ходу. В городских трущобах Король завернул мальчика в лохмотья одного из беженцев, заплатив за них тремя горстями зерна; о чём оборванец через три дня раззвонил всему городу. Но через пять дней Король появился и сам. Он снова вышел на площадь и сообщил, что благо державы для него превыше родительских чувств, а долг любого короля – воспитать своего наследника вдали от придворных интриг; при дворе же наследнику было оставаться опаснее, чем в последнем таборе беженцев. Посему Король подтвердил, что наследник жив и здоров, и что корона перейдёт ему по праву, но не раньше, чем мальчик вырастет и проявит себя.
На этот раз толпа не просто молчала: она роптала. Больше половины были уверены, что Король собственными руками убил наследника, чтобы сохранить трон. Лишь лорды, хорошо знавшие мягкосердечие монарха, были другого мнения.
Не прошло и трёх месяцев, как по всей стране прокатилась волна… богоугодных и благочестивых усыновлений. Моду подали самые родовитые и влиятельные кланы: они ссылались на необходимость притока свежей крови, способной спасти их от вырождения. Не отставали и недавно выслужившиеся придворные, усыновлявшие беженцев чуть ли не десятками. Мелкопоместные тоже не отказывались усыновить пару-другую ребятишек, по ребёнку брали мастеровые и зажиточные крестьяне. Доходило до смешного: многие выставляли на улицу своих детей, чтобы взять в дом приёмышей; тех, впрочем, тоже быстро усыновляли.
Почти никто не знал младенца в лицо, те же, кто знал, усыновляли похожих, а таких тоже были десятки. Каждый надеялся вытянуть лотерейный билет. Стремились, конечно, брать детей помладше, но маленькие волчата, ожесточённые жизнью, не доверяли никому, кроме своих старших братьев и сестёр; приходилось брать и тех. Иногда брали в дом и выживших женщин, чтобы не приучать новоиспечённых отпрысков влиятельнейших фамилий украдкой таскать хлеб нищенкам.
Путешественники, проезжавшие сквозь державу Короля, оставались в полном недоумении: нигде манеры знати не были столь грубы и малопристойны, но нигде не было более гуманного и человеколюбивого отношения к детям. Говорят, что родители прекратили пороть детей вовсе и, наоборот, пытались снискать расположение своих чад всеми доступными способами. Дети же были угрюмы и молчаливы, жестоки и порой даже безграмотны, однако не по годам умны и сметливы, храбры до отчаянности и неприхотливы в быту и пище.
Когда посол светловолосых, быстро выяснивший, в чём дело, потребовал выдать им всех мошеннически усыновлённых беженцев, лорды, ещё недавно склонные заигрывать с белозубыми, ответили решительным отказом. Не успел посол покинуть зал, как флотские офицеры начали отлавливать по кабакам своих матросов, готовясь к немедленному отплытию. Весь цвет дворянства державы собрался на войну, с радостью оставив родные очаги (превратившиеся к тому времени в сущий ад). Более того: многие юноши из хороших семей, взятые на войну впервые, внезапно продемонстрировали незаурядные познания в области навигации и морского дела. Когда запылали первые крепости белозубых, те предпочли откупиться почти всем золотом и чуть ли не половиной урожая, пока паруса их врагов не покраснели от крови и, как говорили наиболее прозорливые, ЧТОБЫ эти паруса не покраснели.
Никто не узнал и того, своею ли смертью умер Король, но никто не решался обвинить королеву в отравлении супруга, а тем более – осудить за этот поступок. Имя королевича было внесено в списки детей Храма-на-Мосту, поскольку никто так и не узнал, что стало с наследником на самом деле. Найти его не удалось ни королеве, ни её новому супругу.
Когда же, отчаявшись найти королевича среди тысяч грамотных, сметливых и уже относительно воспитанных дворян, короновали их двенадцатилетного сына, вспыхнул мятеж, однако же короткий и не слишком кровавый: все понимали, сколько будет возможных наследников престола при настоящей смуте. Поколение непоротых дворян дало сотни выдающихся талантов, однако отличилось столь же поразительной неблагодарностью по отношению к своим родителям.
Только к весне Король осознал, что его держава погибла вместе с Алым флотом давних врагов. В их стране, почти лишённой пахотных земель, люди жили только рыбной ловлей, контрабандой и морским разбоем. После потери Красного флота семьи морских разбойников, лишённые средств к существованию, снялись с места и двинулись на восток.
На запад путь им был закрыт: светловолосые и синеглазые люди с ослепительно белыми зубами, строившие крепости к западу от Алого побережья, не выносили запаха рыбы, нищеты и нечистой совести, а потому с молитвой предавали огню женщин и детей, спускавшихся с Алых скал. Уже через месяц остатки пиратских семей потеряли всякую надежду прорваться на запад и двинулись к границам державы Короля, где люди жили беднее и тоже пахли рыбой, а потому если не привечали беженцев, то, по крайней мере, не травили их псами. Этого оказалось достаточно.
Грязные, оборванные женщины и дети толклись на дорогах и площадях, побирались и воровали, а иногда, набравшись сил от отчаяния, даже и грабили подданных Короля. В сёлах же было гораздо хуже: беженцы разрывали огороды и ели недавно посаженный гнилой картофель, что грозило голодом уже к осени. Мало того: беженцы принесли с собой эпидемии, справиться с которыми можно было лишь истребив всех детей поголовно.
В довершение всех бед светловолосый посол объявил Королю, что его держава стала рассадником бедности и зла, а значит – опасностью для самих белозубых. Посол дал понять, что при всём уважении к своим бывшим союзникам против Красного флота светлоглазые не остановятся перед интервенцией в том случае, если к следующей весне Король не уничтожит беженцев своими силами.
Король чувствовал кончиками волос, как шепчутся за его спиной лорды. Он видел, как дрессировали ловчие псов. Он видел, как в деревнях загодя стаскивали рухлядь к перекрёсткам дорог, готовя спасительные костры. Король понимал, что избивать беженцев нужно прямо сейчас, иначе через полгода даже столь жестокие меры не спасут его землю. Король знал, что ни один из его подданных не укорит монарха, если тот первым во время охоты подденет на пику одного из оборванцев, дав тем самым сигнал к спасительному избиению. Но Король знал и то, что ему не нужны будут ТАКИЕ подданные.
В день рождения наследника Король призвал людей к милосердию. Он говорил о том, что если каждый возьмёт в свой дом хотя бы одного беженца, то общей гибели удастся избежать. Ответом ему было безмолвие, и король понял, что уже не имеет власти над своей страной. Даже коронация наследника, обещавшая в другие дни ещё пятьдесят лет мира и спокойствия, не имела теперь никакого значения. Лорды всё чаще увивались вокруг юного королевича, комично пытаясь снискать расположение дитяти сластями или диковинными игрушками, не производившими, правда, на несмышлёныша никакого впечатления. Короля же, казалось, никто больше не замечал.
Король не был плохим отцом, но Король был королём. Самые верные из его сподвижников, – а таких осталось не более десятка, – советовали отравить младенца, чтобы у народа не было двух королей на выбор. Но Король понимал и то, что после этого ему будет мерзко даже говорить с последними людьми, которые желали ему блага.
Он ничего не сказал даже Королеве. Он сам вынес сына в поле плаща по тайному ходу. В городских трущобах Король завернул мальчика в лохмотья одного из беженцев, заплатив за них тремя горстями зерна; о чём оборванец через три дня раззвонил всему городу. Но через пять дней Король появился и сам. Он снова вышел на площадь и сообщил, что благо державы для него превыше родительских чувств, а долг любого короля – воспитать своего наследника вдали от придворных интриг; при дворе же наследнику было оставаться опаснее, чем в последнем таборе беженцев. Посему Король подтвердил, что наследник жив и здоров, и что корона перейдёт ему по праву, но не раньше, чем мальчик вырастет и проявит себя.
На этот раз толпа не просто молчала: она роптала. Больше половины были уверены, что Король собственными руками убил наследника, чтобы сохранить трон. Лишь лорды, хорошо знавшие мягкосердечие монарха, были другого мнения.
Не прошло и трёх месяцев, как по всей стране прокатилась волна… богоугодных и благочестивых усыновлений. Моду подали самые родовитые и влиятельные кланы: они ссылались на необходимость притока свежей крови, способной спасти их от вырождения. Не отставали и недавно выслужившиеся придворные, усыновлявшие беженцев чуть ли не десятками. Мелкопоместные тоже не отказывались усыновить пару-другую ребятишек, по ребёнку брали мастеровые и зажиточные крестьяне. Доходило до смешного: многие выставляли на улицу своих детей, чтобы взять в дом приёмышей; тех, впрочем, тоже быстро усыновляли.
Почти никто не знал младенца в лицо, те же, кто знал, усыновляли похожих, а таких тоже были десятки. Каждый надеялся вытянуть лотерейный билет. Стремились, конечно, брать детей помладше, но маленькие волчата, ожесточённые жизнью, не доверяли никому, кроме своих старших братьев и сестёр; приходилось брать и тех. Иногда брали в дом и выживших женщин, чтобы не приучать новоиспечённых отпрысков влиятельнейших фамилий украдкой таскать хлеб нищенкам.
Путешественники, проезжавшие сквозь державу Короля, оставались в полном недоумении: нигде манеры знати не были столь грубы и малопристойны, но нигде не было более гуманного и человеколюбивого отношения к детям. Говорят, что родители прекратили пороть детей вовсе и, наоборот, пытались снискать расположение своих чад всеми доступными способами. Дети же были угрюмы и молчаливы, жестоки и порой даже безграмотны, однако не по годам умны и сметливы, храбры до отчаянности и неприхотливы в быту и пище.
Когда посол светловолосых, быстро выяснивший, в чём дело, потребовал выдать им всех мошеннически усыновлённых беженцев, лорды, ещё недавно склонные заигрывать с белозубыми, ответили решительным отказом. Не успел посол покинуть зал, как флотские офицеры начали отлавливать по кабакам своих матросов, готовясь к немедленному отплытию. Весь цвет дворянства державы собрался на войну, с радостью оставив родные очаги (превратившиеся к тому времени в сущий ад). Более того: многие юноши из хороших семей, взятые на войну впервые, внезапно продемонстрировали незаурядные познания в области навигации и морского дела. Когда запылали первые крепости белозубых, те предпочли откупиться почти всем золотом и чуть ли не половиной урожая, пока паруса их врагов не покраснели от крови и, как говорили наиболее прозорливые, ЧТОБЫ эти паруса не покраснели.
Никто не узнал и того, своею ли смертью умер Король, но никто не решался обвинить королеву в отравлении супруга, а тем более – осудить за этот поступок. Имя королевича было внесено в списки детей Храма-на-Мосту, поскольку никто так и не узнал, что стало с наследником на самом деле. Найти его не удалось ни королеве, ни её новому супругу.
Когда же, отчаявшись найти королевича среди тысяч грамотных, сметливых и уже относительно воспитанных дворян, короновали их двенадцатилетного сына, вспыхнул мятеж, однако же короткий и не слишком кровавый: все понимали, сколько будет возможных наследников престола при настоящей смуте. Поколение непоротых дворян дало сотни выдающихся талантов, однако отличилось столь же поразительной неблагодарностью по отношению к своим родителям.
