![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
07.06.2015. Один мой день.
Jun. 8th, 2015 12:52 pmПолночь. Выборг. Организаторы «Майского древа», в этом году проводимого в июне, не соврали: Выборгский замок действительно виден. Издалека. На сцене играют что-то танцевальное, слева от сцены – танцуют с факелами. Зрителей вокруг факелов – две трети, перед сценой – треть, но зато у музыкантов микрофон, и в промежутках между песнями они насмехаются над огнепоклонниками. Когда к танцорам с факелами перетекает три четверти, музыканты сворачиваются и прекращают играть. Факельщики поневоле тоже останавливаются: без музыки не поймать ритм.
Час. Стою на стене бастиона, смотрю на павлиньи хвосты факелов с самой удобной точки. Подходит стражник: «Пожалуйста, поймите нас! Нам на вас смотреть страшно, вдруг свалитесь?» Ценю учтивость, спускаюсь. «А то всякое бывает…» заключает стражник, оступается и падает. К счастью, уже невысоко.
Два. «В моей палатке спят незнакомые мне люди!» – сообщает конунг. – «Я их видел. Подумал, что это твои гости, и не стал их будить!» – отвечаю я ему. «Я подумал, что это твои гости, и тоже решил их не тревожить!» – отвечает конунг. – «Как здорово, что есть люди, думающие так же, как я!» – отвечаю я ему. Действительно здорово! Радуюсь, что торговцы кузнечным скарбом поехали на фестиваль без жён, потому что жёны чтут личное пространство и собственность превыше гостеприимства и репутации. «Настоящий мужчина может защитить свой дом от дюжины вооруженных головорезов, настоящая жена – накормить дюжину заявившихся внезапно друзей своего мужа, а примут их как друзей или как врагов – зависит от того, кто заметит их раньше: жена или муж».
Три. Замечаем танцующих в кругу незнакомых людей, дремавших в нашей палатке. Используем момент для того, чтобы лечь спать – а заодно разложить по палатке следующую группу желающих переночевать не под открытым небом, причём покомпактнее. Момент удачен: дождь только собирается, но ещё не ливанул. На мне, конечно, тканая рубаха, поверх неё – грубая рубаха с фибулой, поверх них – не-историческая и не-антуражная Рябиновая Куртка, полученная в дар от незнакомых жильцов дома, во дворе которого мы посадили сад, а поверх неё – синяя мантия, подаренная мне самой злоязычной ролевичкой Города. От ветра все эти артефакты спасают, но от доброго ливня – не спасут.
Четыре. Просыпаюсь от крика. Петербургская группа, которую поставили выступать последней, обнаружила, что дождь разогнал всех по палаткам. Раздосадованные музыканты пытаются разбудить участников фестиваля, увеличивая громкость. Не получается. Делают следующую попытку, осыпая слушателей бранью: «Вы что, упились все? Или дождя боитесь? Дождь никому не мешает!». Не получается. Применяют последний, запретный приём: «Мы – петербургская группа! Кто любит Город – выходите к нам, под дождь!» Конунг просыпается, нехотя вылезает из спальника, достаёт кусачки и скрывается за стеной дождя. Через минуту звуки стихают: провод перерезан. Засыпаю.
Пять. Штормовой ветер сносит палатку. Держим колья, пока конунг перебивает колья. Не просыпаемся. Утром выясняем друг у друга, приснилось ли нам это.
Восемь. Солнце. Грузим в машину лотки и кузнечный скарб, сворачиваемся, доедаем всё, что занимает место в машине, выкидываем мусор, проверяем площадку, не потеряны ли на ней бронзовые фибулы, уезжаем. Конунг расплачивается с пилотом за два дня. Пилот, рассчитывавший только на компенсацию за бензин, примиряется с судьбой и существованием в мире ролевиков.
Девять. Едем в машине под пошлые шутки отечественных сатириков. Ищем им альтернативу. Находим Земфиру, успокаиваемся. На выезде из Выборга дорога становится хорошей и ровной, кузнечный скарб перестаёт звенеть на каждой кочке.
Десять. Возвращаемся в Город, на Васильевский остров. Разгружаемся. Выхожу в Сеть. Сразу узнаю множество вестей, произошедших в Городе за сутки моего отсутствия. У Виктора умерла бабушка, замечательный химик и медик, человек удивительной тонкости. Перепуганная Анна, тоже недавно потерявшая бабушку, выписалась от Виктора и ушла по трассе в родную Москву. Концерт старообрядческого хора, билеты на который я раздавал в сообществе «Отдам даром», внезапно перенесли на час вперёд, как следует из записи на их старообрядческом сайте; редкостное никониянство с их стороны. Обзваниваю тех, кто оставлял заявки на билеты. Попутно осознаю, что остался без ключа, проездного билета и компьютера, с горой снаряжения на руках, с неподтверждёнными сведениями в блоге и с невыполненными обязательствами. Минут пять медитирую.
Одиннадцать. Знакомлю Музейку и конунга: «Это – Музейка, туроператор, а по-старинному – работорговец. Покупает в столице у родителей доставших их детей, неделю возит по разным городам, привозит в столицу, продаёт обратно соскучившимся родителям, на разницу живёт. У нас магический контракт: она мною торгует, а я ею воюю». Музейка выкупает у конунга отлитые в Новгороде ключи, которые после экскурсии-квеста превратятся в приз – ключи от Петропавловской крепости; с неохотой расплачивается клеймлёной купюрой по городскому обычаю. Отдаю распоряжения, касающиеся арбалетов, ковриков, ключей, книг, игровых фигурок и других трудносовместимых предметов.
Полдень. Брандт привозит мне карту, ключи и утешительные слова. В ответ показываю ему божественных животных: пса, сову, хаттиффнатта, льва и лань. Бьёмся об заклад, увидит ли кто-нибудь одного из этих зверей. Полагаю, не мы одни такие внимательные.
Час. Поднимаемся с Музейкой и конунгом на крышу Волховского переулка. Музейка в кедах для безопасности хождения по крышам и в шортах, подходящих к кедам по столичной моде. Она ещё не знает, что именно в таком виде ей предстоит идти на концерт старообрядческого хора.
Два. Разбираем фотографии крыш и деревянных подоконных ящиков. Сетуем на то, сколько дверей заварили. Радуемся, что есть ещё дети, способные открыть дверь человеку, желающему посмотреть крышу, и приглашающие гостей в дом, в котором есть запасная лестница с не заваренным выходом на крышу. Сетуем на множество внезапно появившихся мансард и иглы от шприцев, которыми усеяны чёрные лестницы. Решаем экскурсию по крышам перенести в другой дом.
Три. Проходим насквозь дом парадную с камином для сушки галош, открытую нам гостеприимной местной жительницей. Выходим во двор Старого Аврората, а оттуда – в переулок Репина, который авроры прозвали «Диагон-аллеей» за ту лёгкость, с которой мимо него проходят невнимательные пешеходы. Музейка изумляется, что улица Репина оказывается мощёным переулком. Выходим прямо на экскурсию Татьяны Май, которая использует нас в качестве экспонатов. Мы не против. Выслушиваем историю про квартиру Сонечки Мармеладовой. В ответ рассказываю анекдот про то, как корейский коммунист, который брал у меня уроки латыни, «будущего языка угнетённых пролетариев всех стран», предположил, что странный синтаксис надписей на Марсовом поле –следствие того, что Луначарский изначально написал их по-латыни, за своё неосторожное предположение корейский коммунист поплатился немедленно, получив в качестве домашнего задания перевод всех четырёх надписей «обратно» на латынь и уже на первой из них убедившийся, что синтаксис их отнюдь не латинский.
Четыре. Успеваем перекусить под балконом леди Скифы, но не успеваем сдать снаряжение сестре. Приезжаем к Дому Офицеров, где должны петь три старообрядческих хора, за полтора часа до начала концерта, чтобы выяснить точное время его начала, по телефону не проверяемое. Встречаем Клавдию Ивановну, обладательницу изящно изумительно-панковского имени. Беседуем с ней о канонах граффити, происхождении Залов Славы из наличия запасных путей отступления из подлежащих росписи дворов, о медицине, кошках и злонравии стражи. «Ты понимаешь, что происходит? Город дарит мне нужных для нашей экскурсии людей, она же медик и знаток граффити одновременно!» – говорит Музейка. «Привыкай, что в Городе экскурсии умеет водить каждый!» – отвечаю я честно.
Пять. Раздаю билеты. Две юные девушки в последний момент не пришли, и их билеты достаются двум пожилым дамам, просто проходившим мимо. Проходит Кужлев, через пять минут – Танима с супругом. Знакомлю их с Музейкой, закутанной в плащ самого сварливого мастера ролевых игр Города, и Клавдией Ивановной, обладательницей самого непристойного в Городе имени. Почему лишь таких недостойных, как мы, интересует святое? Где праведные слушатели? Один билет остаётся.
Пять тридцать. Слушаем нижегородский хор под предводительством очень суровой дамы. Слушаем хор егорьевцев. Военные – такие военные, зелёные – такие зелёные, учёные – такие учёные, а егорьевские – такие георгиевские! Наивно думать, что власть оценит столь тонкую лесть; вдвойне наивно думать, что власть за эту лесть пощадит при следующем гонении. Интересно, кто конферансье: нижегородец или егорьевец? Слушаем лиговцев, они изумительны!!! Между регентами мужского и женского хора давняя вражда, видимая даже из зала, но на силе и красоте песнопений это не отражается. Почему, почему я заблаговременно не записал на диктофон «Разрешает узы и прохлаждает пламень…»? Хочу петь это сам, на площадях! Ощущение такое, будто умер и переродился.
Семь. Ведём Клавдию Ивановну в книжный магазин с самым подходящим для книжного магазина названием «Фаренгейт-451», чтобы напоить её кофием. Встречаем там самого влиятельного лорда Ассамблеи Города – рабби Рахмана, ассамблейского Взрослого Казначея. Дамы выбирают книги. Хозяин заведения, лорд Стая Чаек, читает на моей ладони надпись: «Богу не нужно, чтобы в него верили. Людям нужно, это людское дело». Пытается выяснить происхождение надписи; ничем не могу ему помочь. Просто не помню.
Восемь. Гуляем. Конские барельефы. Советская школа, фасад которой – вывернутый наизнанку кабинет Павла Первого, интерьер классицизма, превращённый в экстерьер ампира. Самый крупный ролевой строяк в Ковенском переулке. Образец того, как нужно строить для бедных: Мариинская больница. Бедные. По дороге покупаем хлеб тындырной выпечки и замыкаем Круг, для которого у трёх дам с Радуги не хватает рук. Убеждаемся в безвременной гибели книгопечатника Фрола и граффити митьков про его похождения. Получаем геральдическое толкование алмазов (премерзкое). Наблюдаем вендетту. Спорим о том, за чем будущее: за баллонами или за картоном, тонко разрисованным дома и наклеенным на стену намертво. Картон эстетичнее и тоньше, из него лучше выходят звери, ангелы и демоны, но краска – экспрессивнее и традиционнее. Разрешают наш спор картины из соседнего, цивильного двора, нарисованные дамой-художником дома на жестяных листах и подписанные мужским псевдонимом для авторитетности. Минус лишь в том, что весь этот двор занимает бордель, для пристойности представленный как десяток разных магазинов и салонов.
Девять. Выходим на Невский. «Здравствуйте! Вы обещали выполнить любое моё желание!» – сообщает девушка, будто специально поджидавшая нас. Узнаю в ней нашу избавительницу, которая спасла мою честь как экскурсовода и репутацию Музейки как туроператора. В тот день мы заказали экскурсию «Мистический Петербург». Экскурсовод пришёл с учеником и учеником ученика, последние курили кальян; экскурсовод в кальяне уже не нуждался, поскольку представлял собою скорее экспонат собственной экскурсии. Начало экскурсии было ужасным, из чего я заключил, что степень наркотического опьянения мастера-экскурсовода оказалась… недостаточной. На пятой минуте они разбили кальян о мостовую, но уже успели пообещать детям из Красноярска Башню Грифонов. Музейка оценила шансы экскурсоводов дойти до конца экскурсии на своих ногах скептически – и казнила их на месте, а я извинился перед детьми за коллегу по цеху, который без кальяна уже не сможет достигнуть вдохновения, и перехватил экскурсию с того самого места, на котором они её завершили. Однако без Башни Грифонов было уже не обойтись. Я привёл детей к воротам и предложил начать осаду; Ирэна, гроссмейстер группы, запретила осаду. Дети развернулись с горечью и печалью. Ровно в этот момент Город послал нам нашу избавительницу, которая сама открыла нам ворота и провела к Башне Грифонов. Уже после этого, по дороге к Носатому Дому, я сумел развенчать легенду, но если бы этого эпизода не было – красноярцы почувствовали бы себя обманутыми и обокраденными. Поэтому я подтвердил, что мы с Музейкой готовы выполнить любую просьбу нашей спасительницы. «Простите, но я ещё не придумала!» о – ответила та. Заверил нашу избавительницу, что две книги, взятые бесплатно ею и её спутницей в «Фаренгейте», не отменят нашего обещания, а просто послужат дополнением к нему.
Десять. «Африка». Авточай. Спрашиваю лордов Ассамблеи, что они думают про День Колодца», получаю резкий ответ. Спрашиваю про дальние города; получаю не менее резкий ответ, что проигравшие в своём городе не имеют морального права помогать другим городам, чтобы не подвести и их. Спрашиваю, можно ли применить деньги так, чтобы от них не было вреда, а была польза; получаю отрицательный ответ от всех, включая либертарианцев-деньгопоклонников. Последним рассказываю про ролевика, который из эпатажа положил в каждый унитаз на «Майском Древе» по пятидесятирублёвой купюре и регулярно бегал проверять, выудят ли другие ролевики его купюры из зловонной жижи. «Деньги стали святыней в силу воспитания этого поколения, и поэтому кощунство по деньгам – это удар по людским душам, доводящий воспитанных на почтении к деньгам людей до безумия. Поэтому кощунство по деньгам, пусть и вредным, следует признать недостойным деянием». «Любые крупные суммы денег подконтрольны, а потому – принадлежат лишь тем, кому власть доверяет и позволяет владеть деньгами, то есть нерукоподаваемым мерзавцам». «Альтернативные валюты запрещают, угрожая двадцатилетним тюремным сроком». Если хоть половина того, что я услышал, – правда, то Ассамблее лучше держать свои выводы при себе.
Одиннадцать. Отвожу сестре походное снаряжение в её будущую частно-камерную театральную студию, ныне состоящую из перебелённых котов и их известковых следов. Беседуем о родственных узах и школьных экзаменах. Успеваю на метро впритык.
Полночь. Председатель догоняет мой вагон метро на самокате, выпекает мне пять блинов: Нижний Новгород, Самару, Пензу, Псков и Архангельск.
Хороший день. Надо записать, постаравшись не потратить на запись весь следующий день.
Час. Стою на стене бастиона, смотрю на павлиньи хвосты факелов с самой удобной точки. Подходит стражник: «Пожалуйста, поймите нас! Нам на вас смотреть страшно, вдруг свалитесь?» Ценю учтивость, спускаюсь. «А то всякое бывает…» заключает стражник, оступается и падает. К счастью, уже невысоко.
Два. «В моей палатке спят незнакомые мне люди!» – сообщает конунг. – «Я их видел. Подумал, что это твои гости, и не стал их будить!» – отвечаю я ему. «Я подумал, что это твои гости, и тоже решил их не тревожить!» – отвечает конунг. – «Как здорово, что есть люди, думающие так же, как я!» – отвечаю я ему. Действительно здорово! Радуюсь, что торговцы кузнечным скарбом поехали на фестиваль без жён, потому что жёны чтут личное пространство и собственность превыше гостеприимства и репутации. «Настоящий мужчина может защитить свой дом от дюжины вооруженных головорезов, настоящая жена – накормить дюжину заявившихся внезапно друзей своего мужа, а примут их как друзей или как врагов – зависит от того, кто заметит их раньше: жена или муж».
Три. Замечаем танцующих в кругу незнакомых людей, дремавших в нашей палатке. Используем момент для того, чтобы лечь спать – а заодно разложить по палатке следующую группу желающих переночевать не под открытым небом, причём покомпактнее. Момент удачен: дождь только собирается, но ещё не ливанул. На мне, конечно, тканая рубаха, поверх неё – грубая рубаха с фибулой, поверх них – не-историческая и не-антуражная Рябиновая Куртка, полученная в дар от незнакомых жильцов дома, во дворе которого мы посадили сад, а поверх неё – синяя мантия, подаренная мне самой злоязычной ролевичкой Города. От ветра все эти артефакты спасают, но от доброго ливня – не спасут.
Четыре. Просыпаюсь от крика. Петербургская группа, которую поставили выступать последней, обнаружила, что дождь разогнал всех по палаткам. Раздосадованные музыканты пытаются разбудить участников фестиваля, увеличивая громкость. Не получается. Делают следующую попытку, осыпая слушателей бранью: «Вы что, упились все? Или дождя боитесь? Дождь никому не мешает!». Не получается. Применяют последний, запретный приём: «Мы – петербургская группа! Кто любит Город – выходите к нам, под дождь!» Конунг просыпается, нехотя вылезает из спальника, достаёт кусачки и скрывается за стеной дождя. Через минуту звуки стихают: провод перерезан. Засыпаю.
Пять. Штормовой ветер сносит палатку. Держим колья, пока конунг перебивает колья. Не просыпаемся. Утром выясняем друг у друга, приснилось ли нам это.
Восемь. Солнце. Грузим в машину лотки и кузнечный скарб, сворачиваемся, доедаем всё, что занимает место в машине, выкидываем мусор, проверяем площадку, не потеряны ли на ней бронзовые фибулы, уезжаем. Конунг расплачивается с пилотом за два дня. Пилот, рассчитывавший только на компенсацию за бензин, примиряется с судьбой и существованием в мире ролевиков.
Девять. Едем в машине под пошлые шутки отечественных сатириков. Ищем им альтернативу. Находим Земфиру, успокаиваемся. На выезде из Выборга дорога становится хорошей и ровной, кузнечный скарб перестаёт звенеть на каждой кочке.
Десять. Возвращаемся в Город, на Васильевский остров. Разгружаемся. Выхожу в Сеть. Сразу узнаю множество вестей, произошедших в Городе за сутки моего отсутствия. У Виктора умерла бабушка, замечательный химик и медик, человек удивительной тонкости. Перепуганная Анна, тоже недавно потерявшая бабушку, выписалась от Виктора и ушла по трассе в родную Москву. Концерт старообрядческого хора, билеты на который я раздавал в сообществе «Отдам даром», внезапно перенесли на час вперёд, как следует из записи на их старообрядческом сайте; редкостное никониянство с их стороны. Обзваниваю тех, кто оставлял заявки на билеты. Попутно осознаю, что остался без ключа, проездного билета и компьютера, с горой снаряжения на руках, с неподтверждёнными сведениями в блоге и с невыполненными обязательствами. Минут пять медитирую.
Одиннадцать. Знакомлю Музейку и конунга: «Это – Музейка, туроператор, а по-старинному – работорговец. Покупает в столице у родителей доставших их детей, неделю возит по разным городам, привозит в столицу, продаёт обратно соскучившимся родителям, на разницу живёт. У нас магический контракт: она мною торгует, а я ею воюю». Музейка выкупает у конунга отлитые в Новгороде ключи, которые после экскурсии-квеста превратятся в приз – ключи от Петропавловской крепости; с неохотой расплачивается клеймлёной купюрой по городскому обычаю. Отдаю распоряжения, касающиеся арбалетов, ковриков, ключей, книг, игровых фигурок и других трудносовместимых предметов.
Полдень. Брандт привозит мне карту, ключи и утешительные слова. В ответ показываю ему божественных животных: пса, сову, хаттиффнатта, льва и лань. Бьёмся об заклад, увидит ли кто-нибудь одного из этих зверей. Полагаю, не мы одни такие внимательные.
Час. Поднимаемся с Музейкой и конунгом на крышу Волховского переулка. Музейка в кедах для безопасности хождения по крышам и в шортах, подходящих к кедам по столичной моде. Она ещё не знает, что именно в таком виде ей предстоит идти на концерт старообрядческого хора.
Два. Разбираем фотографии крыш и деревянных подоконных ящиков. Сетуем на то, сколько дверей заварили. Радуемся, что есть ещё дети, способные открыть дверь человеку, желающему посмотреть крышу, и приглашающие гостей в дом, в котором есть запасная лестница с не заваренным выходом на крышу. Сетуем на множество внезапно появившихся мансард и иглы от шприцев, которыми усеяны чёрные лестницы. Решаем экскурсию по крышам перенести в другой дом.
Три. Проходим насквозь дом парадную с камином для сушки галош, открытую нам гостеприимной местной жительницей. Выходим во двор Старого Аврората, а оттуда – в переулок Репина, который авроры прозвали «Диагон-аллеей» за ту лёгкость, с которой мимо него проходят невнимательные пешеходы. Музейка изумляется, что улица Репина оказывается мощёным переулком. Выходим прямо на экскурсию Татьяны Май, которая использует нас в качестве экспонатов. Мы не против. Выслушиваем историю про квартиру Сонечки Мармеладовой. В ответ рассказываю анекдот про то, как корейский коммунист, который брал у меня уроки латыни, «будущего языка угнетённых пролетариев всех стран», предположил, что странный синтаксис надписей на Марсовом поле –следствие того, что Луначарский изначально написал их по-латыни, за своё неосторожное предположение корейский коммунист поплатился немедленно, получив в качестве домашнего задания перевод всех четырёх надписей «обратно» на латынь и уже на первой из них убедившийся, что синтаксис их отнюдь не латинский.
Четыре. Успеваем перекусить под балконом леди Скифы, но не успеваем сдать снаряжение сестре. Приезжаем к Дому Офицеров, где должны петь три старообрядческих хора, за полтора часа до начала концерта, чтобы выяснить точное время его начала, по телефону не проверяемое. Встречаем Клавдию Ивановну, обладательницу изящно изумительно-панковского имени. Беседуем с ней о канонах граффити, происхождении Залов Славы из наличия запасных путей отступления из подлежащих росписи дворов, о медицине, кошках и злонравии стражи. «Ты понимаешь, что происходит? Город дарит мне нужных для нашей экскурсии людей, она же медик и знаток граффити одновременно!» – говорит Музейка. «Привыкай, что в Городе экскурсии умеет водить каждый!» – отвечаю я честно.
Пять. Раздаю билеты. Две юные девушки в последний момент не пришли, и их билеты достаются двум пожилым дамам, просто проходившим мимо. Проходит Кужлев, через пять минут – Танима с супругом. Знакомлю их с Музейкой, закутанной в плащ самого сварливого мастера ролевых игр Города, и Клавдией Ивановной, обладательницей самого непристойного в Городе имени. Почему лишь таких недостойных, как мы, интересует святое? Где праведные слушатели? Один билет остаётся.
Пять тридцать. Слушаем нижегородский хор под предводительством очень суровой дамы. Слушаем хор егорьевцев. Военные – такие военные, зелёные – такие зелёные, учёные – такие учёные, а егорьевские – такие георгиевские! Наивно думать, что власть оценит столь тонкую лесть; вдвойне наивно думать, что власть за эту лесть пощадит при следующем гонении. Интересно, кто конферансье: нижегородец или егорьевец? Слушаем лиговцев, они изумительны!!! Между регентами мужского и женского хора давняя вражда, видимая даже из зала, но на силе и красоте песнопений это не отражается. Почему, почему я заблаговременно не записал на диктофон «Разрешает узы и прохлаждает пламень…»? Хочу петь это сам, на площадях! Ощущение такое, будто умер и переродился.
Семь. Ведём Клавдию Ивановну в книжный магазин с самым подходящим для книжного магазина названием «Фаренгейт-451», чтобы напоить её кофием. Встречаем там самого влиятельного лорда Ассамблеи Города – рабби Рахмана, ассамблейского Взрослого Казначея. Дамы выбирают книги. Хозяин заведения, лорд Стая Чаек, читает на моей ладони надпись: «Богу не нужно, чтобы в него верили. Людям нужно, это людское дело». Пытается выяснить происхождение надписи; ничем не могу ему помочь. Просто не помню.
Восемь. Гуляем. Конские барельефы. Советская школа, фасад которой – вывернутый наизнанку кабинет Павла Первого, интерьер классицизма, превращённый в экстерьер ампира. Самый крупный ролевой строяк в Ковенском переулке. Образец того, как нужно строить для бедных: Мариинская больница. Бедные. По дороге покупаем хлеб тындырной выпечки и замыкаем Круг, для которого у трёх дам с Радуги не хватает рук. Убеждаемся в безвременной гибели книгопечатника Фрола и граффити митьков про его похождения. Получаем геральдическое толкование алмазов (премерзкое). Наблюдаем вендетту. Спорим о том, за чем будущее: за баллонами или за картоном, тонко разрисованным дома и наклеенным на стену намертво. Картон эстетичнее и тоньше, из него лучше выходят звери, ангелы и демоны, но краска – экспрессивнее и традиционнее. Разрешают наш спор картины из соседнего, цивильного двора, нарисованные дамой-художником дома на жестяных листах и подписанные мужским псевдонимом для авторитетности. Минус лишь в том, что весь этот двор занимает бордель, для пристойности представленный как десяток разных магазинов и салонов.
Девять. Выходим на Невский. «Здравствуйте! Вы обещали выполнить любое моё желание!» – сообщает девушка, будто специально поджидавшая нас. Узнаю в ней нашу избавительницу, которая спасла мою честь как экскурсовода и репутацию Музейки как туроператора. В тот день мы заказали экскурсию «Мистический Петербург». Экскурсовод пришёл с учеником и учеником ученика, последние курили кальян; экскурсовод в кальяне уже не нуждался, поскольку представлял собою скорее экспонат собственной экскурсии. Начало экскурсии было ужасным, из чего я заключил, что степень наркотического опьянения мастера-экскурсовода оказалась… недостаточной. На пятой минуте они разбили кальян о мостовую, но уже успели пообещать детям из Красноярска Башню Грифонов. Музейка оценила шансы экскурсоводов дойти до конца экскурсии на своих ногах скептически – и казнила их на месте, а я извинился перед детьми за коллегу по цеху, который без кальяна уже не сможет достигнуть вдохновения, и перехватил экскурсию с того самого места, на котором они её завершили. Однако без Башни Грифонов было уже не обойтись. Я привёл детей к воротам и предложил начать осаду; Ирэна, гроссмейстер группы, запретила осаду. Дети развернулись с горечью и печалью. Ровно в этот момент Город послал нам нашу избавительницу, которая сама открыла нам ворота и провела к Башне Грифонов. Уже после этого, по дороге к Носатому Дому, я сумел развенчать легенду, но если бы этого эпизода не было – красноярцы почувствовали бы себя обманутыми и обокраденными. Поэтому я подтвердил, что мы с Музейкой готовы выполнить любую просьбу нашей спасительницы. «Простите, но я ещё не придумала!» о – ответила та. Заверил нашу избавительницу, что две книги, взятые бесплатно ею и её спутницей в «Фаренгейте», не отменят нашего обещания, а просто послужат дополнением к нему.
Десять. «Африка». Авточай. Спрашиваю лордов Ассамблеи, что они думают про День Колодца», получаю резкий ответ. Спрашиваю про дальние города; получаю не менее резкий ответ, что проигравшие в своём городе не имеют морального права помогать другим городам, чтобы не подвести и их. Спрашиваю, можно ли применить деньги так, чтобы от них не было вреда, а была польза; получаю отрицательный ответ от всех, включая либертарианцев-деньгопоклонников. Последним рассказываю про ролевика, который из эпатажа положил в каждый унитаз на «Майском Древе» по пятидесятирублёвой купюре и регулярно бегал проверять, выудят ли другие ролевики его купюры из зловонной жижи. «Деньги стали святыней в силу воспитания этого поколения, и поэтому кощунство по деньгам – это удар по людским душам, доводящий воспитанных на почтении к деньгам людей до безумия. Поэтому кощунство по деньгам, пусть и вредным, следует признать недостойным деянием». «Любые крупные суммы денег подконтрольны, а потому – принадлежат лишь тем, кому власть доверяет и позволяет владеть деньгами, то есть нерукоподаваемым мерзавцам». «Альтернативные валюты запрещают, угрожая двадцатилетним тюремным сроком». Если хоть половина того, что я услышал, – правда, то Ассамблее лучше держать свои выводы при себе.
Одиннадцать. Отвожу сестре походное снаряжение в её будущую частно-камерную театральную студию, ныне состоящую из перебелённых котов и их известковых следов. Беседуем о родственных узах и школьных экзаменах. Успеваю на метро впритык.
Полночь. Председатель догоняет мой вагон метро на самокате, выпекает мне пять блинов: Нижний Новгород, Самару, Пензу, Псков и Архангельск.
Хороший день. Надо записать, постаравшись не потратить на запись весь следующий день.
![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif){kind=small}
