Наследственная должность. Кинофарс в одном сне.

СССР, эпоха цветного кино. Троллейбус. Уже немолодой Пассажир сидит ближе к хвосту троллейбуса, его жена - рядом с ним, у окна. Красный Генеалог с лицом слесаря-аристократа держится за поручень, свешивается и глядит прямо в лицо пассажиру.

- А я Вас знаю, хотя ни разу не видел. Вы на отца похожи.
- Спасибо!
- Вашего отца расстреляли как врага народа. Теперь, после Двадцатого Съезда, об этом можно говорить. Я изучал историю, знакомился с делом, у меня и фотография Вашего отца есть, я по ней Вас и узнал, товарищ!
- А можно посмотреть?
- Можно, и даже нужно! - Красный Генеалог обращается уже ко всему троллейбусу. - Вот, смотрите. Вы, кстати, тоже по делу проходили. У Вас гриф был - ЩЧС-1942, а это - страшная штука! Лагерные острословы расшифровывали его как "Щастлив, что сидишь!", а то могли бы и расстрелять. Знаете, почему Вас не расстреляли?
- Мне было пять лет, и я так ничего и не сделал?
- Нет. Просто во время войны было очень много работы, потому что врагов народа стало гораздо больше, а борцам с ними на фронт не хотелось. А про Вашего отца было стихотворение в одной газете: "Раздавите гадину!". Хотите прочитаю?
- Разумеется!

Троллейбус останавливается на пригорке. Города не видно, только сворачивающая вправо асфальтовая дорога, деревья, пение птиц, туман; цветная киноплёнка-ретро. Красный Генеалог читает стихотворение "Раздави Гадину!" с чувством, почти не подглядывая в газетную распечатку.
- Вы ошиблись! - поправляет его жена пассажира. - Там другое слово.
- Исключается! - возражает Красный Геналог с запальчивостью. Кому, как не ему знать своё стихотворение дословно!
- Вот! - жена пассажира протягивает самому пассажиру газетную вырезку покрупнее, со стихотворением "Тридцать седьмой". В газетной публикации - фамилия отца пассажира, автора.

Пассажир неуверенно начинает читать. Запинается, робеет. Жена сжимает ему руку: "Смелее!" Красный Генеалог с энтузиазмом заглядывает в глаза: "Я знаю, что трудно решиться на преступление, но ты - сын Врага Народа, я в тебя верю!" Пассажир читает, голос его крепнет. Из багажника троллейбуса, которого на первых кадрах не было, вылезают милиционеры, раскатывают экран, за которым деревья и трава становятся чёрно-белыми, как в хронике сороковых годов, а кусок троллейбуса превращается в кусок трамвая. Остальные пассажиры - сорок человек на окладе, в обязанности которых входит прослушивание речей, не подлежащих разглашению, - слушают со скукой, переминаясь с ноги на ногу и не разделяя интереса Красного Генеалога и Жены Пассажира.

- Уже можно? - спрашивает один из них робко.
- Нет! Это только две трети текста. Надо дослушать до конца! - отрезает Красный Генеалог.

Пассажиры продолжают топтаться. На предпоследней строфе они мягко берут читающего под локотки и уводят сквозь экран, в чёрно-белую кинохронику, в прошлое.

- Вот теперь - порядок! - заключает Красный Генеалог, подписывая на краешке старой папки с делом "Расстрелян в 1942 году в возрасте пяти лет". Передаёт папку жене пассажира, та аккуратно завязывает её и прячет в сумку.

На этом я просыпаюсь.