Сон о каллиграфии.

Целая площадь разъярённого народа. Я стою посередине, меня держат за руки и за ноги. Кажется, я был у них муниципальным депутатом. Народ орёт "Чиновников - на фонарь!"; высокий и сутулый фонарь услужливо изгибает спину, когда к нему привязывают верёвку для меня.

"Подождите! - кричу я. - В прошлом году вы за меня голосовали! Я набрал в этом округе девяносто пять процентов! Вот, полюбуйтесь!"
Из моих рук выхватывают чемоданчик, разрывают застёжки. Там - аккуратно сшитые тетради, в которых избиратели расписывались за получение бюллетеня.
"Смотрите! - продолжаю кричать я. - Здесь подписи каждого из вас, что вы голосовали за меня. Некоторые из них - кровью, но вы никогда нее сможете узнать, какие именно!"
Хватка народа ослабевает. Люди листают тетради, отыскивая собственную подпись. Им страшно.
"Я не голосовал и ничего не подписывал!" - орёт заводила, один из самых смелых. Последний смелый на этой площади.
"Вы все нечего не подписывали, но ваши подписи подделаны так искусно, что вам никогда не доказать подлога! - возражаю я. - Юриспруденция - это отрасль каллиграфии!"
Меня отпускают. Люди не разбегаются разом, но каждый старается по-тихому смыться, и скоро площадь пустеет. На асфальте лежат нетронутые тетради с росписями в том, что эти люди голосовали за меня. Ни души.

Погано.

Обхожу фонарь с привязанной к нему верёвкой. Подпрыгиваю. Цепляюсь ногами, подтягиваюсь. Соскальзываю, падаю прыгаю ещё раз. Чертовски неудобно - в одиночку, без постороней помощи. С четвёртого или пятого раза допрыгиваю до верёвки, подтягиваюсь, ныряю голосой в петлю - и отталкиваюсь ногами от фонарного столба.

Просыпаюсь.

Глас вопиющего. Неужели в пустыне?

Оригинал взят у durnowo в Глас вопиющего. Неужели в пустыне?

Лето кончилось Дожди идут. Зима не за горами. Матвиенко сбежала вброд через Красненькую речку, успев, напоследок раздарить нужным людям куски Петербурга. Вот и сынку со товарищи Васильевский остров уступила за бесценок. А Вы, господа переговорщики, все пытаетесь с чиновниками переговоры вести. Ну-ну, ведите. А раскопы на Охте, между прочим, так и остались незасыпанными. Похоже, остатки средневековых крепостей вторую зиму подряд будут проверять на прочность.

Добить?

Дорогие френды! У меня одного в настройках вместо "Добавить друга" читается "Добить друга" - или это новая эпидемия?

Апология.

Орфин был злым человеком, плохим столяром и неудачливым заговорщиком. Не знаем, ел ли он детей, но крал он их точно. Когда он привёл в деревню маленькую девочку, филин Гуамоко спросил:
- Зачем?
- Её родители отдали её цыганам; это сделало её особенной.
- В чём?
- Она не будет знать жалости и не будет любить детей.

Орфин отдал девочку на воспитание бездетным старикам, почти разочаровавшимся в собственной жизни. Старики с радостью приняли девочку и избаловали её до невозможности. Гуамоко спросил:
- Зачем?
- Она должна научиться просить, ни в чём не зная отказа.
- Для чего?
- Одной безжалостности мало, нужна ещё и доброта.

Орфин встретил девочку на улице и, сделав страшные глаза, произнёс: "Ты можешь просить у людей всё, что угодно, но - не для себя, а для других. Попросишь для себя - никто ничего не выполнит".
- Почему?
- Перед бескорыстной просьбой люди и боги безоружны.
- Почему?
- Не выполнив её, они осрамятся, а покарать просящего не смогут.

Орфин впервые в жизни рассмеялся, когда девочка пошла в церковь. Неизвестно, о чём она попросила священника, но поп испугался так, что упал на месте и умер. Девочка продолжала теребить мёртвого за рукав и о чём-то просить. Когда умерли и её родители, девочка поняла, что они больше не выполняют её просьбы.
- Что мне делать?
- Продолжай просить: это единственное, что ты умеешь хорошо.
- Кого мне теперь просить?
- Найди могущественного правителя, чтобы он выполнял твои просьбы.

Орфин угадал: царь был тронут нравом деввочки, постоянно просившей за других, но никогда - за себя. Он взял её в жёны и попытался выполнять все её прихоти, но дела в государстве расстроились, и царь прогнал царицу с сыном.
- Почему он поступил так?
- У него не было выбора. Ты так воспитана, что ему было некуда деваться.
- А зачем ты воспитал меня такой?
- Чтобы отомстить царю, который жестоко оскорбил меня много лет назад.

Орфин взял на воспитание царевича. Царица не обратила на это внимания: ей казалось, что отдавать детей - самое обычное дело. Без матери царевич вырос злым, весёлым, бесстрастным и совершенно отчаянным.
- Кого просить теперь?
- Родителей и царя просить бессмысленно, проси своего сына.
- А если он тоже?
- Он никогда не перестанет выполнять твоих просьб, не умрёт и не прогонит тебя.

Орфин отлично знал: царевич не захочет остаться дома и сбежит сразу же, как подрастёт. Подрастёт ровно до того возраста, чтобы начать гражданскую войну и заварить кровавую кашу, которой и ждал Орфин, выстругаивая себе деревянную ложку. Так и случилось.
Царевич никого не любил и никого не щадил, но и себя не не любил и не щадил тоже. Он повиновался матери и раздавал благодеяния направо и налево, что принесло ему любовь народа, но все знали, что лишь мать способна заставить его кого-то пожалеть, и это вызывало страх.
Общество матери тяготило царевича, и он использовал любой повод оказаться от неё подальше. Говорили, что царевич безумен, и были правы: царевич не делил дела на возможные и невозможные, так как мать просила от него и тех, и других вперемежку.
Царевич смеялся, требуя невозможного от других и себя. Он смеялся, въезжая в столицу не белом коне, и смеялся, когда его вели на казнь. Он смеялся, считая убитых в гражданской войне, и смеялся, глядя на своё изображение на престоле в короне. Его смех восхищал и пугал.
Царевич выполнял все просьбы матери, как и обещал Орфин, а самого Орфина, выстругавшего из него орудие мести, забыл почти сразу же. Когда кровь впиталась в землю, Орфин понял, что немного переборщил, но в целом остался доволен.

Какую я песню я слушал сквозь сон, когда узнал эту историю?
Я, Кор, брат Вэрки, выполню первую просьбу угадавшего.