miiir | Потери.

Потери бывают в убитых, раненых, дезертировавших, больных, пленных и новобрачных.

From:

drinzessa.livejournal.com

Олеся Николаева.
Путешественник

I. СТАНСЫ

1

Путешественник ходит всегда вдвоем: он и его кураж
присвоить пространство: “И я здесь был!”, оставить след.
Он помечает дома крестом,
подправляет рельеф,
именует пейзаж,
швыряет в воду горсти монет.

2

Путешественник всегда немного чернокнижник и оккультист:
он оставляет тень свою как наместника. Он глядит, как князь,
собирающий дань. Он увозит ракушку,
меню в кафе, где обедал,
засохший лист,
со своими владеньями в роковую вступая связь.

3

Путешественник всегда немного астролог и звездочет.
Голова его запрокинута ввысь, тело его — во мгле.
Это он наблюдает, куда по небесной реке течет
судьба его, спотыкающаяся на земле.

4

Путешественник всегда немного артист, немного игрок и бард:
он вдруг останавливается —
и поет себе в шарф, в воротник, в мех.
А то вдруг сердце свое раскидывает, как колоду карт.
Здесь — дама. А здесь — валет. И крап — на всех.

5

Путешественник всегда немного зануда.
Актер, позабывший роль.
Пригласи его в дом, напои вином — вот-вот
про себя он такое расскажет — всю жизнь, всю соль
высыпет, перемелет, переберет.

6

Путешественник всегда немного ряженый:
некто, он же никто.
И покуда в зрачках его серебрится быстрая ртуть,
то сомбреро наденет, то майку со сфинксом, а то
башню Эйфеля прикалывает на грудь.

7

Путешественник всегда немного Гамлет.
Сомнительный принц.
Гость
роковой, находящий, как сон, как тать.
И он порой выбирает “не быть”: свой курящийся лен, трость
надломленную — загасить, сломать.

From:

drinzessa.livejournal.com

8

Путешественник всегда немного изгой. За ним
клубятся костры кочевников, пепел несется — сер.
И как только изнемогает в нем пилигрим,
очухивается Агасфер.

9

Путешественник умирает только в известном смысле. Хмель
возвращая пространству и праху — прах.
Прочее же — река
уносит отныне в направленье таких земель,
где уже ничего отчасти,
в какой-то мере,
чуть-чуть,
слегка...

II

Путешественник напоминает комету. За ним волочится хвост
разлуки. В глазах у него — туман.
Особенно если это зима, Германия, полночь, четверг, норд-ост.
Бездонный черный карман.

В этот час, когда хороший хозяин собаку не
выгонит, — путешественник, прикусив язык с
бурей, гонит себя по левому берегу, ледяной волне,
где Эльба рыдает в голос, впадая в Стикс.

Потому-то ветер и гонит его в непонятный край,
чтобы ярче за ним горела страна безумная Оз,
где так гулко и глухо звучало ему “прощай” —
того, кто сафьяна слов пожалел, бархата слез...

III

Путешественник оказывается в центре Вселенной. К нему
приноравливается горизонт, носящий зарю внутри,
пристраиваются города, и башни с огнями тьму
топчут вокруг него, твердя: иди и смотри.

И сады сбегаются и танцуют ради него,
и таверна из-под земли вырастает в пустом краю...
Путешественник в блаженстве неведенья своего,
почти как Адам в раю...

IV

Путешественника сопровождают ангелы,
подвижные, как крылья стрекоз.
Всю ночь стоят в головах, покрывая даль.
Чтоб снилось ему, как в стране несусветной Оз
играют на мандолине, цветет минадль.

И чтоб проснувшийся на чужбине, где речь темна
и неразборчива, как лепет, заумь химер,
спрашивал, как же зовут ее, и давал имена
собственных сновидений вроде: Эльба, Изер.

V

Путешественник стоит обедни, трапезы Господа Своего.
Даже если никто за него не даст ни пфеннига, ни гроша...
И доколе на литургии поминают его,
ликует его душа.
И когда путешественник входит в заколдованный лес,
переплывает озеро, полное чарований, море, где обитает змей,
за него вся Христова Церковь — от земли до небес —
возносит свои молитвы. “Кири, елей-
сон!” — подхватывают скудная земля Севера, велеречивый Юг.
Восток зажигает свечу, золотит свой иконостас.
Запад разжигает кадило, а птицы делают крюк,
чтоб василиску, подкравшемуся к нему, выклевать черный глаз.

VI

Путешественника поминают с недугующими и страждущими
наравне.
Равно как и с плененными. Ядовит,
видно, укус разлуки. И речь невнятна вдвойне —
и мучает слух, и терзает разум, и рот кривит.

Словно бы он попадает в чужую драму, и незнаком
почерк ее, и буквы пляшут канкан:
тем крепче запутывается нить, завязывается узелком
интрига, захлопывается капкан.

Как это все ни читай — лишь — “мене, текел,
фарес” слышится. И вороний грай.
С неба сыплется ледяная крупка, известка, мел,
будто б здесь ремонтируют к Рождеству протестантский рай.

Даже бронзовых ангелов приделывают к домам: пыл
предпраздничной суеты — путешественника с головой
накрывает... Он бы точно купил
бронзового такого же в лавке. Да слишком тот неживой.

VII

Путешественник чает новой жизни, и более ничего!
Нового неба, новой земли, и более ничего.
Вот — он вернется, новый, и полюбят его.
Даже тот, кто его не любил, полюбит его.

Скажет ему вот так: “Дорогой,
я тебя полюбил!” — и более ничего.
И дотронется до руки, как никто другой.
И более ничего.

И путешественник в тонком сне, рискуя его спугнуть,
улыбается так блаженно, словно ради сего-
то легкого сновиденья он и пускался в путь...
И более ничего.